Специфика вербализации российской идентичности

Специфика вербализации российской идентичности

Нация как особая форма исторической общности нуждается в вербализации своей идентичности, поскольку она не дана ей как самоочевидность, что присуще, например, этнической идентичности. Вербальное оформление единства нации выполняет функцию ее конструирования, а не отражения объективных историко-культурных особенностей.

В российских словесных формулах, выносимых на поверхность социальной коммуникации, содержание вовсе не призвано репрезентировать действительные интересы социальных слоев или выполнять функцию констатации существующего состояния дел в обществе. Например, в формуле «православие, самодержавие, народность», провозглашенной в первой трети XIX века в качестве официальной основы российской идентичности, первые два слова указывают на понятия, в данный исторический момент переживающие кризис. Православие в период Киевской Руси и татаро-монгольского ига было единственной культурной и общественной базой единства восточнославянских племен, а также и политической — в условиях феодальной раздробленности. К началу XIX века, когда Россия стала империей, объединяющей не только православные народы, и когда государство стало светским, православие утратило большую часть национально-государственных объединительных функций. Идеология самодержавия возникла на Руси в период становления централизованного Московского государства, и тогда этот концепт имел следующий смысл: национальная независимость Руси, в которой власть «сама собой держится». Актуальность концепта «самодержавия» также была к началу XIX века утрачена. Что касается «народности», то этот концепт, действительно, был новым, возникшим в риторике романтиков, сначала немецких, а потом n русских. Его назначение было как раз в актуализации прежних концептов и их новой легитимации. Именно потому, что «православие» и «самодержавие» оказались на этот исторический момент опустошенными, понадобилась в связке с ними «народность» -свежая оболочка национальной идеи, в которой до сих пор нужды не было. Если же задаться вопросом, что было содержанием этого темного, до конца не рационализируемого понятия — народность, то оказывалось, что оно сводится именно к православию и самодержавию. Подобные формулы обладают способностью создавать внутренне противоречивую и в то же время тавтологичную конструкцию, замкнутую на себя и не отсылающую ни к каким объективным значениям в самой действительности. Благодаря этой особенности — семантической неопределенности — складывается общенациональная иллюзия единства, так как тотальность значений такой формулы не оставляет никого, кто мог бы с ней не согласиться.

* Татьяна Анатольевна Круглова — д-р филос. наук, доцент, профессор кафедры эстетики, этики, теории и истории культуры УрГУ им. А. М. Горького (г. Екатеринбург).

©Т. А. Круглова, 2008

Сходные процессы, свидетельствующие о неадекватности словесных формул, обнаруживаются и в других случаях. Концепт «перестройка» транслировал верность социализму, требование ускорения темпов его развития, доверие к его нераскрытым масштабным потенциальным возможностям. Но действительным результатом перестроечной риторики стала полная и стремительная деструкция всех экономических, политических и институциональных основ социализма.

Являются ли приведенные примеры закономерными для любой нации или они специфичны для России? Всякий, кто занимался историей слов, которыми Россия определяла тот или иной период своего развития, обращал внимание наследующее: во-первых, эти семантически нагруженные концепты означают нечто совсем другое, чем их эквиваленты в западном дискурсе: демократия, левая или правая идеология, революционность, консерватизм, свобода, гражданство. Слова, которые употребляет власть для обозначения исторически важных вех, облекая их в формулы («православие, самодержавие, народность», «развитой социализм», «перестройка», «стабильность» и т. п.), вызывали у российской интеллигенции подозрительное отношение и казались, как минимум, двусмысленными. Во-вторых, российское общество всегда производило впечатление (особенно на иностранцев) как общество много, самозабвенно и растратно говорящее: масса произносимых слов превышала сумму производимых действий. В этом отношении преемственная связь между российской, советской и постсоветской спецификой представляется более существенной, чем различия между ними.

Возможный ответ на заданный вопрос находим у Б. Гройса, в его книге «Коммунистический постскриптум», в которой он проводит различие между капиталистическим и коммунистическим дискурсами с точки зрения возможностей их вербализации: «Экономические процессы имеют анонимный и невербальный характер. С ними не поспоришь, их нельзя переубедить, склонить словами на свою сторону — можно лишь приспособиться к ним, приведя в соответствие с ними свое поведение. … В итоге язык оказывается не у дел» \ГройсБ. С. 8]. По мнению Б. Гройса, коммунистическая революция представляет собой «перевод общества с медиума денег на медиум языка», или, иначе говоря, только «коммунизм осуществляет тотальную вербализацию человеческой судьбы» \Гройс Б. С. 8, 11]. Специфика российского тоталитаризма состояла в интенции подмены идеологическим дискурсом, — то есть словами, -экономических, технических и других объективных закономерностей различных сфер общественной жизни. Управление обществом осуществлялось, прежде всего, вербальными способами на всех уровнях власти. Тотальность в данном случае следует понимать как такое функционирование общества, при котором власть и критика власти прибегают к одному и тому же медиуму. Поэтому слово в советском обществе имело такую высокую степень принуждения и эффективности.

Если трактовать советское общество (коммунизм) как один из этапов развития российской идентичности, то возможно гипотезу Гройса распространить и на другие периоды истории России, которая имеет циклический характер. В периоды господства экономики над дискурсом — языком доминируют рациональные ценности и связанный с ними прагматический стиль поведения. Петровским радикальным преобразованиям начала XVIII века, когда масштаб и разнообразие дел доминировали над бедностью слов и гуманитарного дискурса в целом, предшествовала духовная революция второй половины XVII века с ее богатыми публицистикой и философией дискуссиями, барочным плетением словес, реформами языка, радикальной трансформацией жанрово-стилевых особенностей литературы. Так происходило во все переходные периоды: от «Серебряного века» до послеоктябрьского десятилетия, от «перестройки» — до реформ 1990-х годов. Периоды «гласности» (концепт, обозначающий русский вариант «свободы слова») готовят последующих ре форматоров, когда на авансцену истории выходят технологи, экономисты, предприимчивые люди дела.

В условиях капитализма (рыночной экономики) конфликт интересов разных, часто конкурирующих или даже враждебных групп временно приостанавливается путем заключения компромисса в медиуме денег. Разнородность общества в этой ситуации никогда не преодолевается полностью, а все время воспроизводится, но при этом самоидентификация нации не нуждается в вербальном снятии или замещении формулой, демонстрирующей единство. «Демократия» и «рыночная экономика» 1990-х годов были не лозунгами, а способами становления конфликтной, порождающей новые и новые различия, социокультурной российской общности. Начиная с 1998 года можно зафиксировать наступление нового витка доминанты власти языка, хотя институты демократии и рынка не были отменены. На поверхности медиасферы мы наблюдаем огромное количество ток-шоу, построенных по принципу «за» и «против», в которых участники разделены на группы, страстно и горячо вербализующие различные позиции по жизненно важным для развития страны вопросам: «Судите сами», «Ничего личного», «Народ хочет знать», «К барьеру» и т. п. «Медиум языка обещает не идиллию, а жизнь в постоянном самопротиворечии, в ситуации предельной внутренней расщепленности и напряжения» \ГройсБ. С. 75]. Как ни странно, драматургическая форма диалога-поединка как раз доказывает тотальность медиума языка, поскольку он уже включает в себя все возможные позиции, как апологетические, так и критические, но ни одна из них может не соотноситься с реальностью действий участников за пределами самого ток-шоу.

Это отчасти напоминает медийную ситуацию в Советском Союзе: публичные дискуссии происходили постоянно, по всем вопросам и во всех сферах, но при этом способ разрешения действительных экономических, политических и социальных конфликтов никак не следовал из логики и аргументов спорящих сторон. Социалистический дискурс всегда был «диалектическим», любое суждение было построено как расщепление единого на две противоположные стороны с последующим включением их обеих в итоговую дефиницию. Результативное определение было одновременно парадоксальным, но в то же время устраивающим всех, очевидным и делающим дальнейший спор бессмысленным. Но, самое главное, бессмысленным в этом случае становился и поступок, меняющий ситуацию по существу, на деле, за пределами слов.

Очередной виток модернизации, начавшийся в 1991 году, привел к усилению социальной и культурной дифференциации российского общества. Расколотость стала настолько велика, что консенсуса по поводу основных интересов общества и личности уже невозможно достичь демократическими и рыночными средствами. Для этого нужны субъекты, понимающие, в чем заключаются их интересы и чем они отличаются от интересов других субъектов. Механизмы рынка и демократии все время кладут ограничения этой борьбе, подводя временный итог, где в результате голосования или купли-продажи появляются победители и побежденные. В ситуации, когда доминирует медиум языка, субъекты теряются в парадоксах и амбивалентных суждениях публичного дискурса, перестают понимать, в чем заключаются их интересы, да и сами интересы куда-то начинают исчезать. Режим, опирающийся на тотальную власть языка, вовсе не стремится снизить уровень противоречий и расколотости социума, он может управлять таким пространством, если сам мыслит и действует крайне противоречиво. Поэтому такие концепты, как «единство» и «стабильность», на самом деле не работают на обнаружение общности интересов разных социальных слоев или личности и государства, а создают атмосферу семантической неопределенности, невозможности критического отношения или опровержения. Выбор этих концептов в качестве формул актуальной российской идентичности и перспективы демонстрирует два обстоятельства: во-первых, то, что власть языка оказалась опять эффективнее власти денег, так как язык имеет более демократичный характер, чем деньги; во-вторых, то, что российское общество снова начинает жить в противоречии с самим собой.

Литература

Гройс Б. Коммунистический постскриптум. — М.: ООО «Изд-во Ад Маргинем», 2007.

А. В. Усачев*

Эта запись была опубликована - Пятница, Август 23rd, 2013 - 9:55 дп в рубрике Раздел первый: Вы можете оставить комментарий к этой записи через RSS 2.0. Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментирование запрещено.