Социокультурная идентичность России

 Социокультурная идентичность России: история и современность, конфликты и стратегии их преодоления

Б. В. Дубин*

Россия и мир в мнениях и оценках россиян

1 Актуальная для общественного мнения последних десятилетий тема взаимоотношений с другими странами, места России в мире предполагает для социолога анализ по нескольким направлениям. Это политика власти; состояние н настроения политических, экономических, культурных «элит», различных групп интересов; наконец, мнения и оценки масс. Я сосредоточусь в основном на последнем моменте, хотя буду затрагивать и два остальных. При этом я буду опираться на данные репрезентативных общенациональных опросов, которые регулярно проводит Левада-Центр.

2. Для обычного россиянина мир и сегодня разделен на «нас» и на «них». Такое — архаическое для модерных, а тем более пост модерных обществ — отношение к миру в целом и к Западу в частности исторически связано с государственной (державной) доктриной и риторикой сталинизма, которые тиражировались на несколько поколений советских людей через каналы социализации (школа) и массовых коммуникаций. На рост ностальгии по «советскому», начавшийся в массе российского населения с середины девяностых годов, повлияло множество факторов — социально-экономических, внутри- и внешнеполитических, культурных. Под их воздействием преобладающая часть россиян усилила ориентацию на символы национального целого, державный приоритет и престиж России при все большем символическом отчуждении страны от Европы и Запада. Эта самоизоляция обострилась с явным ослаблением авторитета и влияния России на большинстве территорий прежнего СССР, замедлением и пробуксовкой крупномасштабных реформ, отказом верховной власти от серьезных политических изменений. По контрасту с усиливающейся неопределенностью перспектив, с «хаосом» середины и второй половины 1990-х годов населению все чаще стали вспоминаться картины советского прошлого. Телевидение, все больше переходившее с конца 1990-х годов под государственное управление и опеку, подавало подобные изображения в ностальгически радужных тонах.

* Борис Владимирович Дубин -завотделом «Левада-Центра» (г. Москва).

©Б. В. Дубин, 2008

3.            В том же направлении шла переоценка россиянами образа Запада. Здесь тоже действовало разочарование в собственной вчерашней эйфории. Российские оценки «Запада» в его символическом отношении к «России» стали год за годом меняться. За вторую половину девяностых ко многим россиянам как бы вернулось советское чувство «осажденной крепости». Причем наиболее враждебными к России странами жители России считают сегодня государства не столько «дальнего», сколько «ближнего» зарубежья -Эстонию, Грузию Латвию, Литву, Украину, Польшу, а также США. При этом преобладающая часть россиян либо вообще не чувствуют и не считают себя принадлежащими к Европе, а европейскую культуру — своей, либо затрудняются с ответом на данный вопрос.

4.            В массовых оценках различных воображаемых стратегий экономического, политического, цивилизационного развития России возобладала идея «особого пути». Три четверги респондентов сегодня признают, что Россия в Запад не входит. В массе россиян укрепляется мнение, что отношения между Россией и Западом всегда будут строиться на недоверии. До двух третей опрошенных считают, что развитые страны Запада сегодня не заинтересованы в экономическом подъеме России, в том, чтобы она вошла в круг развитых стран. До трех пятых респондентов полагают, что у России есть все основания опасаться стран Запада. По мнению большинства, на Западе к России относятся сейчас либо негативно, либо равнодушно.

5.            Отношение к объединенной Европе в сегодняшней России тоже весьма неопределенное. Сам вопрос не имеет для наших соотечественников практического смысла. Не представляя реальной работы ЕС как политического сообщества, россияне вполне положительно относятся к этой далекой сфере, но она для них -область чистого воображения. Напротив, россияне в массе с большой подозрительностью относятся к стремлению стран-соседей войти в ЕС, видят в этом перспективу дальнейшего ухудшения отношений между данными странами и Россией.

6.            Описанные установки и оценки характерны как для массы, так и для власти в России. Ощущение своей уязвимости, подверженность страхам, ксенофобия — всегдашние спутники изоляционизма во внешнеполитическом курсе, в отношениях между группами и слоями внутри страны, в политике коллективной идентичности, проводимой массмедиа. Другой феномен 2000-х годов, связанный с растущей изоляцией, — примирение большинства российского населения с советским как своим, отказ от социальных и политических перемен; сопровождающее явление — вычеркивание ближайшего прошлого, стирание из коллективной памяти десятилетия перестройки, эпох Горбачева и Ельцина, вообще девяностых годов. Третий момент, характеризующий нынешнюю ситуацию в ее изолированности от большого мира и массовой настороженности по отношению к нему, — символическое сплочение основной массы населения и большинства группировок властвующей элиты вокруг виртуальной фигуры первого лица.

7.            Фактически речь идет о радикальном сокращении сферы политического: политика для большинства россиян сегодня — это то, что делает власть. Более того, это те действия власти, которые показывают по телевизору. Телеэкран в нынешней России — не столько окно в большой мир, сколько фильтр или ширма между страной и миром. Российское население в массе стало социумом телезрителей, которые объединены именно в качестве публики, рассеянно наблюдающей за действиями неконтролируемого государства, а не в качестве заинтересованных, самостоятельных и ответственных участников социальной жизни.

Л. Д. Гудков* Представления россиян о демократии

Представления о демократии, либерализме, свободе, правах человека и других базовых европейских ценностях или основополагающих идеях в массовом сознании жителей России крайне слабо проработаны и рационализированы. Как показывают исследования Левада-центра, для абсолютного большинства населения эти понятия или идеи носят отвлеченный характер, ассоциируясь скорее с политической риторикой власть имущих и их оппонентов. Они не связаны ни со структурой повседневных интересов, ни с институциональными образованиями, представляющими или защищающими права и интересы граждан. Семантика восприятия их (характер понимания, отношение, оценочный подтекст значений) непосредственно связана с социальным контекстом рецепции этих понятий. Для значительной части россиян эти смысловые комплексы стали актуальными сравнительно поздно, в период перестройки, а потому оказались связанными непосредственно с критикой коммунистического режима, малоудачными реформами, падением жизненного уровня и крахом советской державы. Поэтому, несмотря на, казалось бы, бесспорную для современного общества высокую оценку демократии как политической системы, ее символической роли, ориентира развития для переходных стран, довольно большое число людей воспринимает понятие демократии в негативном ключе. Лишь очень небольшая часть населения (как правило, самая образованная и квалифицированная), не превышающая 12-15 %, в состоянии указать и объяснить значения этих понятий, близкие или тождественные их европейским значениям и смыслам. Респонденты этого рода видят в демократии главным образом систему реального разделения властей, обеспечивающего автономию каждой из ветвей власти — законодательной, исполнительной и судебной. Причем, в отличие от основной массы населения, для этих людей такое разделение не самоцель и не следование неким правильным «образцам» того, как должно быть устроено «нормальное» государство, а система, обеспечивающая саму возможность установления ответственности в сфере власти и контроль над ее представителями.

* Лев Дмитриевич Гудков — д-р филос. наук, директор «Левада-Центра» (г. Москва).

©Л. Д. Гудков, 2008

Для других, даже в целом положительно относящихся к этим символам и понятиям, понятие «демократия» ассоциируется главным образом с косвенными признаками или следствиями демократических систем (возможностью безнаказанной критики властей, социальной справедливостью, гарантиями, что власти не будут нарушать права граждан и их свободы и т. п.), но не с самой сутью демократического государственного устройства и порядка принятия политических решений.

Резко негативные ассоциации с демократией («хаос», «анархия», «демагогия») фиксируются у самых бедных и нуждающихся (в 1,5-2 раза чаще, чем у более обеспеченных), у малообразованных, чаще у сельских жителей. Распад советской институциональной системы более всего бьет именно по этим группам и слоям, не имеющим сколько-нибудь существенных, тем более — альтернативных, ресурсов для изменения собственного положения и потому вынужденных надеяться только на сохранение политики государственного патернализма. В этом смысле изменения, происходящие в центре, в столицах и крупнейших городах, где сосредоточены наиболее образованные и активные социальные группы, где сложилась среда, стимулирующая и поддерживающая инновации или рецепцию новых социальных форм, гасятся, нейтрализуются, блокируются более консервативной и бедной периферией (малыми городами и селом), где проживает большинство населения России.

В этом же ключе российское население понимает и другие символические понятия современного политического дискурса, такие как «права человека», «порядок», «капитализм», «свобода» (или «свободы») и другие. Можно предположить, что изменение семантики и, главное, — знака, понятия-символа, ключевых идеологических ярлыков происходит только в тех случаях, когда с ними связываются собственные (личные или групповые) интересы, меняющие перспективу и институциональный контекст значения. Этот процесс проходит две фазы: первая — нейтрализация прежней идеологической семантики, выпадение из прежнего пропагандистского контекста, охлаждение эмоционального бэкграунда, и вторая — обретение новых смыслов, обеспеченных изменившейся практикой институциональных отношений. Так, понятие «частная собственность» довольно быстро стала ассоциироваться с собственным имуществом (квартирой, приусадебным участком или дачей, огородом, автомобилем и т. п., а затем — с магазином, мастерской, небольшой фирмой ит. п.), сделав понятной и позитивно окрашенной само понятие «рыночная экономика», в меньшей степени — «приватизация» (у последнего — сохраняется довольно длинный шлейф негативных коннотаций, вызванных постоянным обращением СМИ к сомнительным операциям разгосударствления «социалистической» собственности и ведомственного имущества). Напротив, «капитализм», означающий практически то же самое экономическое устройство, сохраняет все обертоны советских смысловых клише. То же и «либеральная демократия» (здесь возможны дополнительные ассоциации с партией Жириновского, вполне сознательно и последовательно дискредитировавшего данный набор политических представлений). Восприятие различных моделей социального и экономического устройства окрашено крайне негативным представлением большей части россиян о своих возможностях оказывать влияние на происходящее в стране, глубоко лежащим недоверием к другим людям, парализующим сам потенциал гражданской солидарности. 94 % россиян полагают, что они «не оказывают совершенно никакого влияния на текущие процессы», или их влияние «довольно мало», или даже — «крайне мало» (доли последних ответов в общей массе составляют, соответственно, 13 и 18 %). Решаются заявить о том, что их влияние «решающее» или «довольно значительно», чуть больше 2 % опрошенных. Среди последних парадоксальным образом несколько чаще представлены две полярные категории — с самым низким уровнем образования и с самым высоким, относящие себя к высшим стратам российского общества.

К. М. Ольховиков*

Эта запись была опубликована - Пятница, Август 23rd, 2013 - 12:32 пп в рубрике Раздел первый: Вы можете оставить комментарий к этой записи через RSS 2.0. Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментирование запрещено.