Российское социальное пространство как взаимодействие социальных общностей

Российское социальное пространство как взаимодействие социальных общностей

Как известно, существует достаточно много подходов к изучению России и ее места в современном мире. Один из них — пространственный. В последние годы он стал занимать все более заметное и достойное место в отечественной литературе. Причину такого интереса некоторые авторы видят в том, что страна располагает громадным физическим пространством, а это само по себе создает большие трудности в его социальном освоении. Отсюда делается вывод: многие проблемы российской действительности проистекают из-за необъятных просторов государства, разобщенности территорий, большой экономической, социальной, культурной их разнородности, отсутствия глубоких внутренних связей, необходимой инфраструктуры, хороших дорог, транспортной разобщенности и др. При этом в пример приводятся некоторые развитые страны, не знающие таких проблем в силу их ограниченных пространств.

Вряд ли имеет смысл спорить с такой постановкой вопроса. Не следует только абсолютизировать так понимаемый пространственный подход к анализу современной российской действительности. У этого подхода существует целый ряд аспектов, на некоторых из них мы хотели бы далее остановиться. Связаны они с использованием узлового понятия (категории) «социальное пространство». Широкие возможности его применения позволили по-разному интерпретировать самые различные аспекты жизни общества, взаимодействия его основных структур, многочисленных социальных общностей, рассматриваемых как на макро-, так и на мезо и микрсуровнях.

* Гарольд Ефимович Зборовский — д-р филос. наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, декан социологического факультета, завкафедрой социологии Гуманитарного университета (г. Екатеринбург).

©Г.Е.Зборовский, 2008

Уместно вспомнить в связи с этим, что еще три десятилетия назад даже сам термин «социальное пространство» (равно как и «социальное время») вызывал резкое неприятие, а социологи, его использовавшие, подвергались суровой и беспощадной критике с приклеиванием соответствующих духу того времени ярлыков «антимарксистов», «идеалистов» и «метафизиков» (страшнее ругательств в научном мире в то время не существовало). Именно такому «остракизму» была подвергнута, в частности, книга автора «Пространство и время как формы социального бытия», опубликованная в 1974 г.

При этом обвинения строились на основе трех постулатов:

1)            у К. Маркса и Ф. Энгельса нигде и никогда не использовался термин «социальное пространство» (и «социальное время» тоже);

2)            никакого иного пространства и времени, кроме физического, нет и быть не может; 3) введение понятий «социальное пространство» и «социальное время» есть чистейшей воды субъективизм и направлено против признания объективного характера социальной реальности, то есть против основ марксизма, стало быть, против прогрессивной науки.

В названной выше работе доказывалось, что о социальном пространстве можно говорить и как об объективной социальной реальности, и как о субъективной возможности людей задавать пространственную структуру, то есть устанавливать связи, создавать коммуникации, консолидироваться в социальные и социально-психологические общности, строить города и жилища и т. д. — одним словом, формировать необходимую жизненную (социально-пространственную) среду. Социально-организованное пространство понималось в книге, с одной стороны, как форма взаимодействия социальной и вещно-предметной структуры общества, характеризующаяся объективностью, метричностью, территориальным распределением населения, направленностью и интенсивностью перемещений, социальной дистанцией между социальными общностями, а также между ними и индивидами1.

1 См. подробнее: Зборовский Г. Е. Пространство и время как формы социального бытия. Свердловск, 1974. С. 66-105.

С другой стороны, указывалось на возможность субъективного истолкования социального пространства, поскольку оно создается людьми по их планам, проектам, моделям и отражает субъективную устремленность и ориентацию на социальное конструирование определенной, представляющей для них значение и интерес, реальности. Эта ориентация на конструирование социального пространства выступала в форме создания его концепций. Поэтому в книге и был поставлен вопрос о существовании социального пространства (и социального времени, тесно с ним связанного) в виде реального, перцептуального (воспринимаемого субъективно) и концептуального (характеризующегося на уровне теорий) социального пространства. Понятно, что в условиях «застойной» идеологической ситуации даже такие безобидные идеи и рассуждения вызвали гнев, обрушившийся на автора, прежде всего, за содержательно интерпретируемый понятийный аппарат (основные, ключевые понятия — социальное пространство и социальное время).

Между тем, в западной социологии понятие социального пространства использовалось достаточно давно и успешно. Нельзя не отметить исследований 1930-х гг. прошлого столетия американских ученых Дж. Морено и Э. Богардуса, которые разработали не только на теоретическом, но и эмпирическом уровне такой показатель или даже такую разновидность социального пространства, как социальная дистанция. Социальная дистанция — это не расстояние в физическом смысле, а степень близости индивидов и социальных общностей, «плотность» их связей. Но в еще большей мере — это характеристика социально-психологического взаимодействия. Социологи доказывали, что в процессе такого взаимодействия между людьми и социальными общностями возникает «социальное поле».

Пространственные характеристики деятельности социальных групп (коллективов) считались одними из наиболее важных при проведении известных экспериментов Дж. Морено со школьным классом и производственной бригадой, в ходе которых он доказывал, что, меняя эти характеристики, можно добиваться трансформации содержания социальных взаимодействий и оптимизировать результаты самой деятельности (успеваемость, дисциплину и микроклимат в школьном классе, производительность труда и социально-психологический климат в производственном коллективе).

В 1980-1990-х гг. совершенно по-новому осмыслил проблему социального пространства и социального поля один из крупнейших социологов современности П. Бурдье. Понятие социального пространства являлось для французского ученого одним из ключевых в социологической науке, которая выступает в его трактовке как социальная топология. В самом общем виде социальное пространство у П. Бурдье «представляет собой совокупность агентов, наделенных различными и систематически взаимосвязанными свойствами…»2. Вместе с тем, социальное пространство — это связи и взаимодействия, которые устанавливаются между людьми (агентами) и социальными группами. По мнению социолога, «социальное пространство сконструировано так, что агенты, занимающие сходные или соседние позиции, находятся в сходных условиях, подчиняются сходным обусловленностям и имеют все шансы обладать сходными диспозициями и интересами, а, следовательно, производить сходные практики»3.

В своей теории П. Бурдье соотносит социальное пространство с физическим и географическим пространством. Хотя они тесно связаны и даже переплетены, но различаются между собой. «То пространство, в котором мы обитаем и которое мы познаем, -пишет П. Бурдье, — является социально обозначенным и сконструированным. Физическое пространство не может мыслиться в таком своем качестве иначе, как через абстракцию (физическая география), то есть игнорируя решительным образом все, чему оно обязано, являясь обитаемым и присвоенным. Иначе говоря, физическое пространство есть социальная конструкция и проекция социального пространства, социальная структура в объективированном состоянии… »4

2              Бурдье П. Начала. М„ 1994. С. 195.

3              Там же. С. 188-189.

4              Бурдье П. Социология политики. М„ 1993. С. 39-40.

Для французского социолога социальное пространство выступает изначально как абстрактное пространство. Конкретным оно становится тогда, когда конституируется ансамблем подпространств или социальных полей. Социальное пространство включает в себя социальные поля, выступающие как системы объективных связей между различными позициями (например, государство, церковь, политические партии, система образования и т. д.). П. Бурдье выделяет самые различные социальные поля: экономическое, политическое, религиозное и др. Эти поля представляют собой структурированные пространства позиций, определяющих основные свойства самих полей. Особое значение придается полю экономического производства.

Французский социолог рассматривает социальное пространство, прежде всего, как средство (или способ) реализации социальной дифференциации (деления), выступающей как совокупность занимаемых агентами социальных позиций. Но оно есть в то же время и видение этой дифференциации (деления). П. Бурдье пишет, что «можно изобразить социальный мир в форме многомерного пространства, построенного по принципам дифференциации и распределения, сформированных совокупностью действующих свойств в рассматриваемом универсуме, то есть свойств, способных придавать его владельцу силу и власть в этом универсуме. Агенты и группы агентов, таким образом, определяются по их относительным позициям в этом пространстве. Каждый из них размещен в позиции и в классы, определенные по отношению к соседним позициям (то есть в определенной области данного пространства), и нельзя реально занимать две противоположные области в пространстве, даже если мысленно это возможно»5.

Структура социального пространства и подпространств — полей включает в себя четыре группы капитала: экономический, культурный, социальный и символический капитал. Экономический капитал — это ресурсы, имеющие экономическую природу (товары и деньги в первую очередь). Культурный капитал — это ресурсы, характеризующиеся культурной природой (прежде всего различные виды образования и культурный уровень индивидов). Социальный капитал — это ресурсы, связанные с принадлежностью к той или иной социальной общности (в основном, связи, которыми можно воспользоваться индивиду через ее членов). Символический капитал — это ресурсы, относящиеся к статусу, престижу и почету. Распределение различных видов капитала в обществе также характеризует его социальное пространство. Отсюда у П. Бурдье следует постановка проблемы власти над капиталом. Но существу это то же самое, что и власть над социальным пространством.

5 Бурдье П. Социология политики. М„ 1993. С. 55-56.

Понятие социального пространства позволяет П. Бурдье преодолеть, как он считает, односторонность объективизма и субъективизма, структурализма и конструктивизма, используя при этом все названные теоретические направления для объяснения социальных процессов и того, как происходит их восприятие. В работе «Социальное пространство и символическая власть» (в ее основе -текст лекции, прочитанной в 1986 г.) П. Бурдье подчеркивает, имея в виду преодоление односторонности объективизма и субъективизма, что объективные структуры, конструируемые социологом в процессе отстранения от субъективных представлений агентов, лежат в основе последних, но они должны быть усвоены в процессе повседневной борьбы, нацеленной на трансформацию или сохранение объективных структур. В другой работе он пишет: «Социальное пространство… вписано одновременно в объективность пространственных структур и в субъективные структуры, которые являются отчасти продуктом инкорпорации объективированных структур»6.

Что же касается второй пары — структурализма и конструктивизма и преодоления односторонности каждого из них, то здесь он также высказывается не менее определенно: «С помощью структурализма я хочу сказать, что в самом социальном мире, а не только в символике, языке, мифах и т. п. существуют объективные структуры, независимые от сознания и воли агентов, способные направлять или подавлять их практики или представления. С помощью конструктивизма я хочу показать, что существует социальный генезис, с одной стороны, схем восприятия, мышления и действия, которые являются составными частями того, что я называю габитусом, а с другой стороны, — социальных структур и, в частности, того, что я называю полями или группами и что обычно называют социальными классами»7.

Из анализа работ П. Бурдье, написанных им в конце 1980-х -90-е гг. и включающих в себя обширную проблематику социального пространства, а также других исследований последнего времени (в том числе и наших), следует несколько очень важных положений, которые должны быть учтены в ходе социологического анализа российского социального пространства. Для их понимания необходимо исходить из того, что социальное пространство является объектом конструирования самых различных его субъектов/агентов. В качестве таковых выступают власть, капитал, наконец, просто человек или группы людей.

Еще одним важным положением для нас является трактовка социального пространства как взаимодействия социальных позиций, занимаемых, по Бурдье, агентами и группами агентов. В таком качестве могут быть рассмотрены социальные общности, которые реально не в состоянии занимать противоположные области в пространстве (хотя мыслить такое возможно). Такими социальными общностями и являются для нас власть, капитал, группы людей.

6 Бурдье П. Социология политики. М„ 1993. С. 38.

1 Бурдье П. Начала. М„ 1994. С. 181-182.

Создавая и одновременно осваивая свое социальное пространство, они в то же время испытывают на себе его влияние. Социальное пространство в этом смысле не пассивно, оно требует определенного «ухода» за собой, соблюдения выработанных правил «пользования» им в регулярных (повседневных) и нерегулярных практиках. Оно может даже «мстить» за плохо продуманные отношения с ним его агентов (социальных общностей). Причем это касается как целостного социального пространства, так и отдельных, используя терминологию Бурдье, ансамблей его полей.

В любой стране, включающей в свою структуру регионы, в качестве одного из таких ансамблей выступает региональное социальное пространство. Оно может быть интерпретировано как взаимодействие власти (социальная общность работающих во властных структурах), капитала (социальная общностей представителей бизнеса) и групп людей (большого количества других социальных общностей в регионе). Это взаимодействие и есть «наполнение» социального пространства региона, которое в условиях современной России претерпело определенные трансформации.

В постсоветский период ощущалось определенное стремление регионов (возможно, точнее было бы сказать — новых регионов, то есть не территориально-экономических, как это было до 1990-х гг., а политико — административных образований) к усилению экономического взаимодействия, сотрудничества, кооперации, но только как самостоятельных субъектов Федерации. «Вкусив» свободы, самостоятельности, автономии, став полными хозяевами в регионах, их власти о новых экономических, тем более политико-административных объединениях и не помышляли. Не здесь ли ответ на вопрос о том, почему в областях бывшего Уральского региона не поддержали идею создания Уральской республики?

Особым типом социальных общностей, имеющим значение для понимания специфики российского социального пространства, являются территориальные (межрегиональные) общности, которые получили название федеральных округов. Как известно, в стране их семь. Один из них — Уральский федеральный округ, объединивший Свердловскую, Челябинскую, Тюменскую, Курганскую области и два национальных округа — Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий.

С созданием федеральных округов на территории России понятие регионов претерпело дальнейшую трансформацию с неясно выраженными экономическими и социально-политическими последствиями, особенно в условиях переходов многих областей и республик из традиционных для них в прошлом регионов в другие, с необходимостью создания новых экономических и иных связей и отношений и неизбежной при этом утратой уже сложившихся взаимодействий. Ряд исследователей не без оснований усмотрел в этом переделе регионального социального пространства определенные политические намерения кремлевской администрации, связанные с тем, чтобы не давать усиливаться местной региональной политической элите, а наоборот, ослабить ее традиционные связи. Возник новый вариант известного еще со времен античности принципа «разделяй и властвуй».

Но дело не только в этом. У передела регионального социального пространства возникли неожиданные, латентные последствия, связанные с осуществлением социальных реформ. В этой связи справедливо отмечается, что «социальные реформы мыслятся властью как путь «выравнивания» социального пространства и сглаживания региональных различий. Однако, как свидетельствуют эмпирические исследования, полученный эффект оказался прямо противоположным. Монетизация льгот увеличила различия в доходах населения в «богатых» и «бедных» регионах, спровоцировала рост межрегионального неравенства в области проведения социальной политики, так как в связи с реформой на «бедные» регионы были возложены непосильные социальные обязательства. Незнание реформаторами логики функционирования российского пространства становится мощнейшим тормозом на пути социальных преобразований»8.

8 Чирикоеа А. Е. Социальные реформы в современной России в оценках региональных лидеров//Социол. исслед. 2007. № 11. С. 42.

Рассмотрим специально три методологических принципа анализа регионального социального пространства в зависимости от конструирующих его субъектов/агентов — власти, капитала, человека (групп людей). Начнем с первого — тесной связи между региональным социальным пространством и властью, его создающей. Это конструирование может быть как эффективным, так и разрушающим. Здесь много зависит от целеполагания, не говоря уже о профессиональном мастерстве власти, которое в ряде случаев отвечает лишь одному критерию — «хотели как лучше, а получилось как всегда». И все же, справедливости ради, следует отдать должное стремлению и некоторым успехам региональной власти в конструировании социального пространства и его отдельных полей, например, социального пространства городов, экономических зон, культурных и научных ареалов и т. д.

Вместе с тем, существует немало доказательств и обратного в отношении социального пространства регионов. Приведем лишь один пример такого рода — разрушение «старого», традиционного социального пространства Уральского региона с его прочно сложившимися экономическими, торговыми, культурными и иными «полями» и связями и попытка создания нового социального пространства — Уральского федерального округа. Несмотря на то, что прошло уже по существу шесть лет со времени его провозглашения, сложившееся на протяжении многих десятилетий в прошлом социальное пространство Уральского региона так и не удалось разрушить до конца. Что же касается научных, культурных и образовательных полей в рамках этого традиционного социального пространства, то они сохранились.

Сложившееся в прошлом социальное пространство Урала живет в общественном сознании достаточно прочно. Как бы жителей Пермского края не относили к Поволжскому региону, они продолжают считать себя уральцами. И, с другой стороны, как бы жителей Тюменской области и двух автономных округов — Ханты-Мансийского и Ямало-Ненецкого не относили теперь к Уральскому региону, они продолжают считать себя сибиряками.

Передел российского социального пространства как элемент выстраивания новой вертикали власти потребовал серьезнейших затрат на создание громадного количества управленческих мест, материально-технической базы для деятельности соответствующих кадров и т. д. Вместо появления новых рабочих мест возникло большое количество новых чиновничьих мест с нешуточными зарплатами, премиальными фондами, командировочными средствами и др.

Основной же вывод состоит в том, что никто еще не сумел доказать экономическую, социальную и иную эффективность такого передела социального пространства. Зато вред этой акции изначально оказался заметным для всех: политическое поле социального пространства многих регионов страны оказалось под очень сильным напряжением, ставшим результатом противоборства традиционных и новых управленческих структур. Это напряжение существует и сегодня, хотя перешло из области прямых и жестких конфликтов в сферу скрытой неприязни между упомянутыми структурами. Но если кто-то думает, что дело в персоналиях — губернаторах и руководителях округов, то это ошибочное мнение. По всей видимости, порочна сама идея — искусственной надстройки над сложившимся социальным пространством еще одного политического поля, которое объективно, в силу природы и заложенных функций, всегда будет выступать антиподом этого пространства и никогда не войдет в него органически.

Важное положение, требующее своего учета при анализе регионального социального пространства, — единство последнего с капиталом. По существу это второй методологический принцип исследования регионального социального пространства. Из всех разновидностей (видов) капитала, осваивающих, а по существу конструирующих социальное пространство, на первом месте идет экономический капитал. От него в значительной степени зависит, как выглядит сегодня, но еще больше — каким будет завтра региональное социальное пространство.

Вопрос включает в себя ряд конкретизаций: как будет регион осваиваться экономически? какой капитал добьется преференций: отечественный (в том числе региональный), зарубежный, смешанный? насколько этот капитал будет заинтересован в стратегическом конструировании регионального социального пространства? станет ли объектом этого интереса социальная сфера региона, и если да, то в какой степени? как экономический капитал будет сотрудничать, взаимодействовать с культурным капиталом региона (отметим сразу, что культурный капитал трактуется нами широко и включает, помимо духовной культуры, образование и науку)? какую позицию в конструировании этого взаимодействия займет региональная власть как основной политический капитал данного социального пространства?

Здесь мы выходим на третий методологический принцип исследования регионального социального пространства — связь, вовлеченность в его конструирование человека (групп людей) как третьего основного субъекта/агента (вслед за властью и капиталом) данного процесса. По существу это проблема социальной активности индивида и тех социальных общностей, в рамках которых он функционирует. Это проблема некоммерческих общественных структур, включая правозащитные, экологические, женские и т. д. движения. Это проблема неформальных и зачастую волонтерских действий людей и групп, вне которых вряд ли можно представить современный процесс конструирования регионального и более широкого социального пространства как ансамбля полей всеохватного социального взаимодействия в обществе.

Помимо трех методологических принципов исследования социального пространства, связанных с основными социальными общностями как его агентами (власть, капитал, группы людей), следует назвать еще один, не имеющий прямого отношения к ним, но от этого не менее значимый, Речь идет о связи социального пространства с социальным временем.

Основным связующим звеном здесь выступает деятельность названных выше агентов, характеризующаяся определенной пространственно-временной локализацией. Многообразные структуры социального времени (обусловленные спецификой этих агентов, их потребностями и интересами, особенностями функционирования и другими критериями), как уже сложившиеся в обществе раньше, так и конструируемые сейчас, могут быть эффективными лишь тогда, когда они соответствуют возникающим пространственным локализациям деятельности (и наоборот). Не случайно современный английский социолог Э. Гидценс ставит вопрос о необходимости «зонирования» деятельности социальных агентов как во времени, так и в пространстве, что будет способствовать созданию единого социального пространственно-временного континуума.

Но в контексте наших рассуждений, приведенных выше, возникает одна проблема: если в отношении социального пространства России можно говорить о его региональной составляющей, то применительно к социальному времени такая постановка вопроса вряд ли корректна. Впрочем, это вопрос теоретико-методологического характера, нерешенность которого не может повлиять на важность использования фактора социального времени в исследовании регионального социального пространства.

Г. А. Шеметов*

Эта запись была опубликована - Пятница, Август 23rd, 2013 - 12:02 пп в рубрике Раздел первый: Вы можете оставить комментарий к этой записи через RSS 2.0. Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментирование запрещено.