Россия XXI века: новая социальная реальность

Россия XXI века: новая социальная реальность

Современное российское общество демонстрирует признаки стабильности1. В чем состоит эта относительно стабильная реальность? Сформулируем ее основные культурные векторы:

             общедоступность (в сравнении с советским обществом) благ потребительской цивилизации;

             ориентированность высшей бюрократии и олигархии на образцы карьеры западной элиты;

             инфляция социальных чувств и коммуникативных смыслов -заимствование «раскрученных» западных стереотипов в сочетании с «лубочностью»;

             почти окончательная утрата общностных параметров первичной социализации («реальной коллективности» по К. Марксу), т. е. советских дворов, «соседскости», компанейства и т. д.;

             близкая к тотальности «образованщина» российской молодежи, когда число студентов равно или превышает число выпускников средних школ.

Долговечна ли такая стабильность и каков характер ее протекания? Сообразно ее векторным характеристикам, можно указать следующие сюжеты:

а)            дальнейшее «втягивание» российского общества в мировую потребительскую цивилизацию, с проявлением ярких и не лучших проблем и противоречий индустриализма/консьюмеризма, национализма/толерантности, рациональности/чувственности, прогресса/ экологичности и т. д.;

б)            усиление зависимости России от изгибов мировой политики, когда вместо криков о заговорах и влияниях формируется непрерывность глобальных взаимодействий на уровне элит, отторгающих планетарную популяцию как таковую, видящих в ней лишь ресурс и проблему;

* Константин Михайлович Ольховиков — д-р филос. наук, доцент, профессор кафедры социологии и СТУ УГТУ-УПИ (г. Екатеринбург).

1 Горшков М. К. Ро ссийское общество как новая социальная реальность // Доклады Всероссийского социологического конгресса «Глобализация и социальные изменения в современной России». М.: Альфа-М, 2007. С. 25-32.

О К. М. Ольховиков, 2008

в)            дальнейшая деструкция ключевых смыслов и образов, поддерживающих и формирующих общественное сознание, их вытеснение негативными по отношению к человеческой индивидуальности, фрагментарными («осколочными») мифами — утрата не столько эстетической, сколько антропологической адекватности самоидентификации людей;

г)             окончательное растворение личности в «атомизированном» гражданском обществе, представляющем собой искусственный заменитель общности, «генетически модифицированную» общность — утрата ресурса спонтанного коллективного действия, когда даже простые вещи, связанные с взаимопомощью и доверием людей, «своих», становятся предметом технологий управления и тренингов;

д)            вульгаризация студенчества и превращение его в еще одну проблему российского общества. Инфляция образования как общемировая тенденция инициирует спрос на узкие и ранее не существовавшие «компетенции». С другой стороны, возникает «межпоколенная диффузия», обесцениваются статусные границы социального возраста. Утрачивая прошлое в настоящем, мы заведомо проигрываем в будущем.

Череда качественных изменений по всем вышеуказанным направлениям, тем не менее, не в силах изменить качественных особенностей существующего ныне российского общества. Всяческая динамика обречена скрываться под маской стабильных потребления, власти, массовости, публичности, «компетентности». Россия XXI века должна выйти из болезненных последствий советского разрыва с цивилизованностью, — весь вопрос в плате за излечение. Для целого ряда культурных особенностей России цена будет смертельной. Прежде всего, это касается смысловых комплексов жертвенности, странника («русские хиппи»), патриотизма (не в нарицательном, а антропологическом смысле).

Российская реальность многомерна и не может быть выражена средствами какого-либо одного вида человеческой деятельности, будь то наука, искусство, философия или религия. И в то же время Россия как таковая известна «изнутри» каждому живущему в ней, явлена в узнаваемых повседневных типах и ассоциациях. Ткань проживаемых в России судеб образует универсальный контекст узнаваемости и стабильности, который вызывает соблазн распознания и судьбы России в целом.

Меньше всего склоняясь к стереотипам державности, следует отметить устойчивость российской «особости» в Европе и мире как внешней, навязанной и во многом фальшивой. Достаточно обыкновенные для XXI века цивилизационные процессы, связанные с ростом информации и услуг, очевидно укрепляют этот внешний, отчужденный образ российской реальности. Так почему же Россия в большей степени, чем какая-либо иная социокультурная реальность, порождает эту проблему самоидентификации?

Ответ не лежит на поверхности нашей жизни и не составляет тайны за семью печатями — он растворен в контексте постоянно спорящих голосов. Каждая из позиций в разговоре о России так или иначе надломлена, «знает» о своей не окончательности, исключает для себя вероятность исчерпывающей правоты, погружена в знание общего смыслового пространства, поддерживаемого лишь спором. Полюса спора определены самоутверждением и самоуничижением перед лицом цивилизованности.

Кому интересен разговор об особенностях российской жизни? Он абсолютно неинтересен людям, погруженным в эту реальность: для них на первый план выходят универсальные цивилизационные вопросы, связанные с повседневным выживанием. Этот разговор образует своеобразную фигуру речи, удобную для любителей отстраненного взгляда на российскую действительность.

Приметой времени стало социальное экспериментирование и проектирование. Норма окончательно девальвирована разнообразнейшими и непредсказуемыми критериями и методиками в образовании, управлении, рекламе. Общей чертой сходства этих сфер оказывается фрагментация, упрощение, напор, размах. В таких условиях путь России к себе может быть лишь путем от себя. Значительная часть издержек связана с продолжающейся адаптацией российских людей к большей доступности внешнего мира, его продуктов. Изменения необратимые и быстрые, но все еще не затронувшие существа российского культурного самосознания. Мерилом существенности культурных трансформаций в России может стать уход прежних, еще советских культурных образцов и достижений, но мы еще достаточно далеки от этой «интерналистской» фазы вхождения в цивилизацию.

На данный момент, происходящее в России упрямо напоминает череду инсталляций с достаточно жестокими последствиями.

Нельзя сказать, что политические представления, господствующие в России, сильно уступают западному миру. Культурная аморфность современной политики, ее синхронизация с массовостью и потребительством не создают возможности широкого диапазона смысловых артикуляций. Каста политологов поддерживает нишу своего существования за счет стабильно низкой заинтересованности населения институциональными формами политики. Периодические всплески неконтролируемых протестов, столкновений, и даже вполне оформившиеся формы протеста, вроде антиглобализма, — лишь укрепляют общую стагнацию примитивных политических установок, господствующих на уровне институциональных форм поведения в мировой политике. Возможно ли обрести свой голос, идентифицировать себя при подобных доминантах культурной диффузии? Россия не становится чем-то другим, но и не является чем-то устойчиво своеобразным с точки зрения внешнего имиджа. Все новейшие проявления в процессах культурной, политической, социальной, антропологической идентификации России носят внешний характер. То, что назревает, пока не несет определенности смысла, но очевидно может быть лишь смысловой культурной интеграцией на основе обретения себя в новых условиях.

Г. Е. Зборовский*

Эта запись была опубликована - Пятница, Август 23rd, 2013 - 12:14 пп в рубрике Раздел первый: Вы можете оставить комментарий к этой записи через RSS 2.0. Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментирование запрещено.