Позиция матери в социальном пространстве советской эпохи

Позиция матери в социальном пространстве советской эпохи

Одной из причин современной девальвации материнства можно назвать сложившуюся в советскую эпоху оценку деятельности женщины-матери как второстепенной по отношению к профессиональному труду. Эта иерархия значений мест занятости женщины следует из сложившейся тогда же социально-топологической практики разделения социального пространства на публичную и частную сферы с доминированием первой. Нормативным источником признания и самореализации являлась и является публичная сфера, где действуют механизмы спроса и предложения, конкуренция между людьми за доступ к ресурсам и рыночная оценка их способностей и возможностей. В свою очередь, частная сфера, связанная с неоплачиваемым, выполняемым ради поддержания дома и жизнедеятельности членов семьи трудом, и, соответственно, не подпадающая под действие механизмов рыночной регуляции и оценки, превращается в своеобразное гетто. Таким образом, место занятости становится не только фактом социальной биографии, но и объясняющим принципом, своего рода оценочной категорией.

Исследования М. Фуко, М. де Серто и др. показали, что закон пишет себя на телах своих субъектов. Этот процесс включает два компонента. Во-первых, «упаковка» субъекта в текст, в результате чего субъект превращается в означающее закона. Во-вторых, инкорпорирование закона, в результате чего Разум, или Логос, «становится плотью».

В этой статье мы рассмотрим реализацию первого компонента, а именно: как с помощью литературы по уходу за ребенком в 1920-1930-х гг. в СССР власть формировала позицию матери в социальном пространстве. То есть задача данных текстов — не только передать медицинские и гигиенические представления своего времени, но и транслировать определенную идеологию материнства, сформировать через правила по организации жизни ребенка поведение его матери, достойного и морально безупречного ее образа жизни.

* Ольга Юрьевна Балеевских- преподаватель кафедры философии и социологии УрГЮА (г. Екатеринбург).

О О. Ю. Балеевских, 2008

В 1920-х гг., когда большевистские лидеры провозглашают «отмирание семьи» как буржуазного института и освобождение женщины от обязанностей по дому, узаконивают аборт по требованию и упрощают процедуру развода, роль женщины в обществе артикулируется как, в первую очередь, работницы, наемной труженицы вне дома и лишь затем, во вторую очередь — как матери и хозяйки семейного очага. Но, несмотря на данную иерархию социальных сфер, официальная медицина трактует беременность и материнство как производительную деятельность, существующую наряду с другими работами в жизни женщины. Беременность и роды объясняются как «усиленная работа» всех органов матери, на которую уходит множество сил и энергии женщины. Как всякая производительная деятельность, работа по уходу за ребенком должна, во-первых, подчиняться определенным правилам и, во-вторых, быть оптимизирована и рационализирована. Этим объясняется относительная простота тех советов, которые давали матерям авторы «Книги матери».

Таким образом, советское законодательство середины 1920-х гг. устанавливает корреляцию между материнством и трудом на производстве, символически превращая матерей в работниц, осмысливая роды и материнство как общественно-полезный труд. (Отметим, что данная корреляция между двумя видами деятельности ведет к параллели между ребенком и предметом труда на производстве, в результате чего мать начинает неосознанно трактовать ребенка как объект манипулирования, как «материал» для создания нормального советского человека.) Репрезентация ухода за ребенком как общественно-полезной работы поднимала материнство на значительную высоту, символически вовлекая в производительный общегосударственный труд даже тех женщин, которые находились дома. Но главное, что дискурс материнства как производительной деятельности процветает в то время, когда женщины были наименее вовлечены в государственную экономику, поскольку в период НЭПа росла женская безработица и большинство женщин находилось дома, с детьми.

Парадокс этой символической трансформации матерей в работниц, высокую оценку материнства можно объяснить тем, что таким образом государство завоевывало доверие женщины, прививало ей привычку прислушиваться к оценкам ее деятельности властью и зависеть от них. Мать перестала выполнять частное дело — воспитание детей, теперь она занималась делами государственными. Скорее всего, такая оценка труда женщины поднимала ее самооценку. И позднее, в 1930-х гг., когда мать перестали считать работницей, ей уже трудно было расстаться с этим определением себя и она шла на производство, совмещая с профессиональной деятельностью материнские обязанности.

Не будем забывать и об экономических причинах этого процесса. В 1930-1931 гг, с начатом индустриализации, миллионы женщин идут на «стройки пятилетки», поскольку, во-первых, оклады рабочих в большинстве отраслей промышленности уменьшились почти на 50 % за период с 1928-го по 1932 г., и семье, чтобы выжить, уже требовались два работающих вместо одного. Во-вторых, начинают набирать силу политические репрессии, которые затрагивают по преимуществу мужские кадры.

Нуждаясь, как никогда, в женщинах на производстве, государство требовало и активной позиции женщины в сфере воспроизводства. Как это часто происходило в советской истории, государство попыталось решить проблему методами, которые были по своей природе сугубо политическими и идеологическими. Для того чтобы как-то справиться с негативными демографическими изменениями, советское правительство запускает пропагандистскую кампанию по усилению авторитета семьи и роли материнства. Многочисленные статьи, появляющиеся в прессе, рассказывают о радостях материнства и о том чувстве полноты жизни, которое оно дает женщине. В дополнение к законодательным мерам, объективно работавшим на укрепление семьи (главным среди которых было Постановление ЦИК и СНК «О запрещении абортов, увеличении материальной помощи многодетным матерям и о расширении системы родильных домов, яслей и детских садов» 1936 г., именовавшееся в просторечии «законом о счастливом материнстве»), официальная культура все более активно выводит на первый план образы матерей и всепобеждающей материнской любви.

Дискурс материнства как производительной деятельности 1920-х гг., одинаково оценивавший материнство и работу на производстве, в целом плохо сочетался с этой новой идеологией «счастливой семьи». Доведенный до логического предела, он требовал материального вознаграждения для матерей, сопоставимого с тем, какое женщины получали на производстве. Поэтому в официальной идеологии материнства 1930-х гг. происходят кардинальные изменения: о рождении и уходе за младенцем начинают говорить на языке медицины, материнство выводится из сферы производительной экономики в сферу биологии. Объявляя беременность и роды естественным, самой природой запрограммированным состоянием женщины (эксплуатируется сегодня опровергнутая теория о врожденном материнском инстинкте), проводники медицинского подхода утверждают, тем не менее, необходимость для матери быть под постоянным контролем медицинской системы, беспрекословно выполнять предписания специалистов, ориентируясь всегда и во всем на медицинское знание, и никогда — на советы родственников, других матерей или «бабок», то есть носительниц традиционного знания. Медицине, которая контролируется государством, принадлежит роль, по сути, единственного полноценного субъекта в воспитании детей, который наделен знанием, волей, ресурсами и правом ими распоряжаться. Объявляя же рождение детей делом максимально естественным, данным женщине самой природой, власть получила возможность эксплуатировать женскую репродуктивную сферу, не предлагая компенсации и не уменьшая нагрузку женщины на производстве.

Итак, номинально выведенное из сферы производительной деятельности и помещенное в сферу природно-натурального, материнство интенсивно медикализируется, чтобы силой утвержденного авторитета медицинского знания стать идеологически и политически нагруженным, более подвластным государственному регулированию. Именно в 1930-х годах и складывается советская конфигурация гендерного неравенства («двойная ноша»), при которой женщина ведет домашнее хозяйство и отвечает за детей, будучи при этом занята полный рабочий день на производстве. И сегодня «настоящей» матерью продолжает считаться та, которая умеет соединять «природный» дар материнства с работой вне дома, на которой она занята полный рабочий день.

Эта запись была опубликована - Вторник, Август 20th, 2013 - 1:04 пп в рубрике Раздел первый: Вы можете оставить комментарий к этой записи через RSS 2.0. Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментирование запрещено.