Неидентичная идентичность России: проблематизация в контексте современности

Неидентичная идентичность России: проблематизация в контексте современности

I российская идентичность начала XXI века — постсоветская идентичность — во многих отношениях внутренне парадоксальна и в то же время актуально-проблематична, то есть одновременно и значима, притягательна для общества и его граждан, и неопределенна, вероятностна, по сути дискуссионна. Об этом и поговорим. Но прежде несколько важных общих констатаций-соображений, помогающих осмыслить проблему российской идентичности.

Констатация первая. Идентичность (далее для краткости -ИД) — момент «успокоения» системы, ее согласия с собой и потому в устоявшемся, стабильном мире «эпифеноменальна»: она — результат, она производна от больших данностей социокультурной жизни. Правда, результат интегральный, обобщенный, существенный именно в качестве характеристики-итога, «вывода», общей самооценки как констатации = констатирующей самооценки — для опять же «успокоения», внутреннего согласия системы. Взятая в таком эпифеноменальном (результативном) качестве, ИД кажется тавтологичной и описательной: что с ней делать, неясно. Ну, сознавать ее, оценивать, соглашаясь более или менее (в таком случае скорее более: есть в «нормальных» идентичностях стабильных обществ сильный оттенок коллективно-индивидуального самодовольства — что так ненавидели мятежные романтики в сыто-благополучном бюргерстве и что, вообще говоря, ненавистно любому «недовольному»: диссиденту, еретику, мятежнику, реформатору и революционеру).

* Лев Абрамович Закс-д-р филос. наук, профессор, ректор Гуманитарного университета, завкафедрой эстетики, этики, теории и истории культуры УрГУ им. А. М. Горького (г. Екатеринбург).

©Л. А. Закс, 2008

Следовательно, как только мы возьмем систему не как завершенную, «окончательную», а как испытывающую необходимость изменений и реально меняющуюся, феномен ИД утрачивает эту «итоговость»-успокоенность, эту внутреннюю тавтологичность и пассивность. Она становится в каком-то смысле отправной и, буквально, мобилизующей, то есть динамизирующей систему силой. Именно так и происходит, точнее — должно происходить, в современной, меняющейся и должной еще больше измениться России. Логика развития — это императивная логика «стать другим». Нужно перестать быть тем, кто (что) ты есть сейчас, уйти от старой ИД и обрести новую. Не во всем, конечно. Не обязательно, скажем, менять имя или этноним. Невозможно, в нашем конкретном случае, изменить местонахождение и, соответственно, географическую ипостась своей ИД (в отличие от времени, культурной, в частности, эпохи, которую при определенной самооценке можно захотеть — и попробовать! — сменить). Но динамика разви-тия-обновления, «будущего зов» (чаще, впрочем, это будущее «зовет» через у кого-то уже имеющиеся модели-образцы, «примеры»), проблематизируя, ставя под сомнение «наличную» ИД, проблематизирует и до того совершавшееся автоматически сохранение, или преемственность, прошлого: что (и как) нужно и что не нужно сохранять — «вот в чем вопрос».

Еще одна констатация. Стимулирующая, динамизирующая роль ИД, на самом деле, выдает «раздвоение» последней и ее виртуализацию. В самом деле, что стимулирует (чем стимулируется) движение? Неудовлетворенностью, отталкиванием от старой ИД, потребностью более не быть таким. Многое, следовательно, в себе изменить. Но куда следует идти и к чему следует прийти, из самого «негатива»-отталкивания логически не следует. Нужен работающий целевым способом образ возможного и желанного, безусловно во всем более совершенного состояния системы. Это и есть виртуальная, или, функционально, телеологическая сторона самоизменения: идеальная (в обоих смыслах), будущая ИД. Здесь общая способность сознания к трансцендированию (через целеполагание) реализуется в «пространстве» ИД. В чем-то интуитивно, в чем-то рационально — на основе предложенного историей и «снимающей» ее культурой набора образцов. И эта идеальная ИД становится позитивным аттрактором движения. Правомерно спросить: почему тут речь не просто о «цели», а об ИД, конкретно -об ИД-цели? Ответ нетруден: потому что речь идет не просто о конкретных предметных результатах (перед этим — целях) изменений. Например, об определенных количественных и качественных параметрах материального производства и потребления, ВВП, образа жизни и т. п. Речь об изменении системы как, во-первых, о ее ашоизменении, причем не только объективном, что и у флоры с фауной имеет место, но и субъективном; а во-вторых, о таком ее будущем состоянии (интервале состояний), с которым система, обладающая выбором и самосознанием, себя хочет отождествлять (идентифицировать). Перефразируя давнюю песенку Эдиты Пьехи, можно сказать: если я себя придумала, стану такой, какой хочу.

Наша, российская ситуация, таким образом, есть (как и в любом саморазвивающемся обществе) ситуация выбора пути как выбора новой ИД. Для страны «Россия», российского общества как «нации» и индивидов-россиян как граждан страны и «элементов» нации. Тут и возникают «проклятые вопросы». Возникают не впервые в нашей истории, но оттого — в контексте «опыта, сына ошибок трудных» — еще более остро и болезненно. Какие мы и почему? Что нас в себе, нынешних, не устраивает? Какими мы бы хотели, как общество, быть? В сущности все то же, давнее: кто мы такие, откуда пришли и куда идем?

Начну с того, какие мы — с «наличной» ИД. Разумеется, будем рассуждать не индуктивно-индивидуально, что не имеет «юнца и края», а культурно — типологически. И, разумеется, поговорим лишь о некоторых, «проблемных» чертах нашей нынешней российской ИД.

Прежде всего бросается в глаза ее много составность, культурно-историческая многослойность (многотипность) и эклектичность: от досоветской старой России, общинной и имперской, России крепостного права, патриархальных отношений и такого же самосознания, до наших дней, то есть от феодального типа цивилизации до ее современного капиталистического состояния; от Азии до Европы; и, конечно, вполне живой и мощный советский пласт. Наглядным символическим выражением всех этих пластов нашей ИД стала, например, процедура последней инагурации президента В. В. Путина (например, среди прочего, торжественное «несение» нашей республиканской конституции имперскими гусарами или, возможно, драгунами; впечатляюще показанный с вертолетной высоты проезд машины президента по абсолютно пустым, специально освобожденным от граждан (!) улицам и шоссе, а затем его триумфальный сольный проход, вполне императорский, по коридорам и залам Кремля — мимо почтительно замерших «придворных», клятва на тексте конституции новой России и… гимн Советского Союза). Каждая из названных выше составляющих ИД дает свою образно-идентификационную «проекцию», определяет соответствующие социопсихологические комплексы, включая, естественно, взаимовлияние, но и взаимоисключение, противоречие образно-смысловых составляющих с виду единого ИД-образа «Россия» (и, соответственно, «россияне»).

Не менее важны идентификационные контексты: мир других ИД — ИД тех, с кем мы соседствуем, общаемся, сотрудничаем, конкурируем и соперничаем, с кем мы себя — в контексте всех этих отношений — сравниваем (отождествляем/отличаем). Один из типичных ценностно-психологических модусов-вариантов таких ИД-отношений в (для) России Л. Д. Гудков удачно назвал «негативной идентичностью» и связал с потребностью и конструированием (из рецептивного материала нашего окружения) образа врага.

В этой связи еще одна наша особенность: мы — «между». Мы «лепим» свою нынешнюю ИД в пространстве социокультурных оппозиций: Европа/Азия, Запад/Восток, демократия/бюрократия, свобода/подчинение, субъектность/отчужденность, державность/гео-политическая «скромность», суверенитет/интеграция (в пределе -глобализация) и еще раз свобода, но уже в оппозиции к социальной справедливости, то есть либерализм/социал-демократизм… перечисление можно продолжать. (В скобках замечу, что геополитические и социально-политические составляющие ИД, подразумевающие, естественно, и экономические, на первый взгляд прячут, отодвигают на второй план, а на самом деле, наоборот, актуализируют в качестве фундаментальной проблему культурно!i ИД, как прошлой, так и будущей — и точно так же: в ее отношении к другим культурам.) Набор оппозиций говорит о проблеме выбора. Причем выбора уже на уровне самого характера отношений членов оппозиции: И — Или. Чему отдать предпочтение? С чем себя отождествить? А может, сама возможность вариаций — возможность исторической «игры» (сегодня одно, завтра — по обстоятельствам и потребностям — другое) указывает все же на нормативность «или», то есть на принципиальную плюралистичность современной ИД, на лежащую в ее основе множественную инвариантность?

Если это так — если «наборы» и члены оппозиций не альтернативны, то не означает ли это, что они неспецифичны и как бы вообще находятся по ту сторону ИД? Так думать было бы неверно и по сути, и с чисто прагматической точки зрения. По сути: неверно сегодня рассматривать ИД только как систему отличительных (различающе-обособляющих) признаков. Во-первых, потому, что в феномене ИД важны не противопоставление или сопоставление сами по себе: они только способ субъективного присвоения своей «самости», своего «подлинного» (оцениваемого как подлинное) содержания — способ идентификации. Сущность идентификации и ИД — в обретении своего, независимо от того, наличествует ли это «свое» еще у кого-то или оно уникально. Акцент на уникальности = несходстве как главной черте ИД — особенность детского, незрелого сознания, впервые обретающего ИД, и наследующих его инфантилизм форм радикального сознания (левацкого, националистического). К тому же мы ведь говорим — как о цели — о современной ИД, то есть о своем, вобравшем современную цивилизацию и соразмерном ей (хотя, в принципе, можно искать ИД и на других путях, но это — реакционные пути, ведущие в тупик). Уже отсюда ясно, кстати, что сама логика современной социокультурной реальности делает «путь к себе» неизбежно «путем к другим» -путем к более широкому и общему целому. Каким бы это целое конкретно ни считать. Но для современной страны это мировая, глобальная и/или, как минимум, региональная система. С прагматической точки зрения «отсекать» от ИД неспецифическое неверно, как ясно из сказанного, потому же: отказываться от чего-то — значит терять, идти вразрез с мировой цивилизацией и общими тенденциями ее развития. То есть и обеднять себя, и изолировать, и к тому же, тем самым, вызывать настороженность других и создавать возможность дополнительных, «субъективных» напряжений между носителями разных ИД.

Современная ИД (страны, нации), таким образом, принципиально многослойна, многоаспектна и динамична (как и меняющаяся сложная реальность). Но само качество ИД — качество своего -не только снимает «чужесть» (тем более — чуждость) присваемое «общего». Оно предполагает неформальное, не чисто внешнее освоение-присвоение бывшего «чужого», а значит — его обязательную спецификацию, наделение органическими чертами своего, «родного», «изначально присущего» (как в известной формуле де Голля о «цветах Франции»), Как и для других сторон ИД, в России и с этой есть проблема: как обеспечить это «породнение», это органическое включение-интериоризацию необходимого для нас «чужого»? Тут, можно сказать, традиционные для нас сложности в интервале между слепым, механическим подражанием-заимствованием (смесь «французского с нижегородским», над чем еще Чацкий потешался) и шараханьем «от» — радикальным отказом от реального обогащения себя под знаком пресловутой «уникальности», «особого пути» и т. п. (того, что для Чаадаева и Пушкина было, скорее, драмой, бедой). В теоретическом плане здесь возникает проблема модели ИД — современной модели современной ИД. Как соединяются (в принципе могут соединяться) ее разные, в том числе радикально, «слои»: древние и новейшие, общие и специфические, этнические и социальные, свои изначальные и свои заимствованные? Возникает проблема естественно-исторического ядра ИД, ее базового системообразующего основания (что в нем? какое оно?) и его сложных отношений с «периферией» (притяжение, отталкивание, отторжение). И вполне практические проблемы: можем ли мы знать ядро и механизм его «работы» и, главное, влиять на него позитивно: изменять в сторону большей эффективности, выбирать и регулировать его состав и структуру? Вообще-то это не вопрос ИД «самой по себе». Это вопрос ее культурных оснований, матриц-генотипов. Следовательно, вопрос культуры. Нет сомнений, что ядро ИД есть принятое, идентифицируемое субъектами «с собой» ядро их (ceoeti) культуры.

Теоретики и историки русской культуры (от Соловьева и Ключевского через Бердяева и Милюкова, П. Сорокина и Федотова до Лотмана, Лихачева, Ахиезера) пытались понять ее ядро, ее структурно-смысловые и, соответственно, культурно-психологические особенности. Определенные тенденции русской истории, повторяемость, возвратность ее движений и определенных черт коллективной психологии и общественной жизни не дают, кажется, повода для большого оптимизма. Настраивают, скорее, на фаталистический лад с уклоном в пессимизм. Это если говорить о социально-политической, но, в не меньшей степени, и бытовой стороне жизни. С другой стороны, оптимизм вчерашних и сегодняшних суждений, как правило, связан, во-первых, с духовной культурой России, во-вторых, с ее открытостью другим культурам — тем, что Достоевский, говоря о Пушкине, назвал «всемирной отзывчивостью», и, в-третьих, с креативностью многих русских (российских) людей. Все это затрагивает традиционную духовную доминанту нашего национально-культурного самосознания и вытекающий из нее, характерный для нашей культуры перенос духовных критериев и подходов, особенностей духовных ценностей и форм на другие стороны жизни, включая политику и даже экономику, удивительный, искренний и прекрасный идеализм великих русских мыслителей, ученых, писателей. Есть, однако, и другой опыт, принадлежащий в том числе и уже названным ученым — опыт реалистического анализа нашего «культурного генотипа»: не только силы, но и слабости духовного начала, его реальной практической (технологической) ограниченности. Там, где идеалист видит всеохватность и всемогущество духа, реалист видит не только его необходимость, но и конкретность его роли, ее пределы. Есть «материи», которые невозможно увидеть, тем более осмыслить-освоить без помощи духа. Но при этом сам по себе — своим, ему присущим, видением и языком, своим способом представлять, понимать и объяснять -дух не в состоянии схватить, выразить и технологически переварить принципиально другую реальность — прагматически-практическую. Вот показательный пример. Философия Ленина оценивалась крупнейшими русскими философами его времени как примитивная, грубая, даже пошлая. Сами эти философы отозвались на вызов времени высокими духовными перлами о практической жизни, истории, политике (речь, конечно, прежде всего о «Вехах»), Но грубая ленинская философия сумела превратиться в практическую идеологию глубоко неудовлетворенных жизнью народных масс, а утонченная и благородная философия Бердяева, Булгакова, Франка и других осталась в книгах и журналах.

Следовательно, в нашей во всех смыслах исторической «работе над ошибками» — работе переосмысления и перестраивания своей ИД дело, как минимум, не только и даже не столько в переосмыслении «содержания» национальной духовности (типа «ближе к жизни», «реалистичнее» и т. п.), сколько в существенном уточнении: 1) ее сущности, специфики и значения; 2) ее соотношения (взаимоотношения) с практикой и прагматикой — экономикой, политикой, бытом, сексом ит. п.; 3) сущности, принудительной логики и особой роли самого социально-материального. Почему менее «духовные» страны (народы) добились больше, чем мы, в практической сфере? Почему обычно сближаемая с Россией по степени развития и роли духа Германия была много успешнее нас в создании упорядоченной, эффективной и комфортной социальной жизни? Что им помогло? Что нам помешало? Какую в этом роль сыграл духовный фактор и какую — «бездуховные», прагматические структуры коллективно-культурной ментальности? И, еще раз, возможно ли и каким образом изменить в сторону большей социальной эффективности наш «расклад» практического и духовного? Вопросы, похоже, вечные, но от них не уйдешь. А ведь это лишь один, хотя и универсальный, проблемный аспект нашей культуры и ИД.

Для понимания процессов самоизменения России и ее ИД важно брать не только «исходное» содержание само по себе в его многосоставности и эклектичности. И не только то, что мы можем выбирать в современной мировой культуре и цивилизации. Вы думаете, я имею в виду то, к чему мы стремимся? «Идеал», так сказать? Но это-то результат, к тому же как раз пока неизвестный, неопределенный. «Желаемое» — поле выбора и предмет конструирования (вместе с практическим созиданием нового для России «порядка вещей»), Я же спрашивал о том, от чего это «конструирование» в своем целевом идеальном содержании зависит. Я имел в виду объективную роль — при рождении-созидании социально-нового, включая и новую ИД, — соотношения мозаично-эклектичной системы старого в нашем настоящем (условно: «прошло-настоящего») и того поля возможностей, что складывается из нашего, собственного, рожденного самой современностью «настоящего настоящего» и (пока) чужого (мирового) богатства содержаний и форм, открытых для ценностного выбора и практического освоения. Какие тут возможны соединения и метаморфозы? Какие столкновения и несовместимости или, наоборот, совместимости-извращения, метаморфозы-уродства? Какие изначально и объективно заданы ограничения модернизации («рад бы в рай, да грехи не пускают») и каковы возможности снятия этой изначальной «ограниченности» старого, в том числе и путем возникающего в ходе контактов старого и нового обратного влияния второго на первое? Огрубляя до примитивной наглядности, чья возьмет: привычки к «бесхозности», к анонимной, «ничьей» собственности или логики частного «владения и распоряжения»? общинно-коллективистской и бюрократической беспардонной вседозволенности вторжения в частную жизнь или утверждения самоценности и суверенности «частного» в мыслях и планах, образе жизни и поступках? законов заговора и тайны или публичности и прозрачности, доступности информации, свободы высказывания и критики? всевластия силы и произвола власти или логики закона, кодифицированного и социально контролируемого порядка? И уж совсем просто: грубая сила кувалды или утонченная интеллектуальная сила компьютера?

Мы видим интереснейшие, парадоксальнейшие вещи. Нечто, осознанное и публично осужденное как зло, ритуально заклейменное и, кажется, принародно изгнанное через дверь, или живет себе, как ни в чем не бывало, как прежде, или мутирует, меняя облик и внешние манеры и словно возрождаясь «из пепла», или возвращается, незаметно, но твердо, через окно — и снова набирает силу и власть. Такова гидра бюрократии, административно-командной системы и порожденных ею «психологизмов» лизоблюдства, властоугодничества и упования на власть, конформизма и социального страха и, одновременно, личной безответственности, равнодушия-апатии, двоемыслия. Или, скажем, тенденции феодально-религиозного по своей сути культа личности. Или непомерно, несоразмерно реальной силе и роли разрастающееся «слепое» государственничество и державность — реликты самодовлеющей государственно-бюрократической имперской машины. А ведь это две принципиально разные модели ИД: отождествлять себя с обществом, где государство на службе у народа, где оно подконтрольный и регулируемый, совершенствуемый «инструмент», а основа — объединение и самоорганизация граждан («гражданское общество»), или, наоборот, отождествлять себя с самонадеянно-наглым, но сильным («чтобы боялись») государством с большой дубиной и самодовлеющими, подчиняюще-подавляющими человека интересами и механизмами. Если это осуждено, то почему уцелело? Если изгнано, то как вернулось?

Дело, видимо, в фундированности, бытийственности свойств, составляющих содержание старой ИД. Дело в их опоре на что-то глубинное. Или, хотя бы, просто на что-то иное, чем они, но сросшееся исторически с ними. В конце концов, упрощая, дело в двух вещах, между собой также коррелирующих: а) в укорененности старого в ценностях, чувствах и, главное, «привычках сознания», в их, стало быть, глубинных деятельностно-смысловых матрицах, заставляющих видеть, истолковывать, оценивать и объяснять мир определенным образом. И пока жива этаменталъностъ, она будет воспроизводить старый мир до мельчайших подробностей; б) в недостроенности бытия, в его недоорганизованности по желаемой модели; говоря социологически — в сохранении (пусть и наряду и рядом с новыми) старых форм и порядков отношений, укорененных, так или иначе, в «габитусах» (П. Бурдье) людей и каждый раз воссоздающих те же ситуации и проблемы, питающих (и этим укрепляющих) старую ментальность.

Путь России — самосозидание-самоизменение этих «факторов». И тут надо браться с двух сторон сразу. А для этого понимать логику, специфику, возможности и особый вклад-роль каждого и их взаимоподдержку, системность. Задачи, что и говорить, сложнейшие! Задачи и власти (властвующей элиты), и других элит, и общества в целом, следовательно, требующие для своего решения их союза и сотрудничества.

Теперь о том, что «вокруг» ИД. Казалось бы, внутренняя разнородность прошло настоящей ИД и ее существенное отличие от новой желанной ИД-цели должна дать толчок динамике, противоречиям, дискуссиям, то есть активизации усилий по движению к новой ИД. У нас, однако, ситуация обратная. «Внизу», на уровне массового сознания ИД как проблема вызывает растерянность, оторопь, «паралич» сознания и воли или равнодушие (массовое сознание, похоже, сегодня в основном «зациклено» на материальных проблемах, что, замечу, определенные силы вполне устраивает). При наших традициях это не удивительно: даже много более простые, чем создание ИД, бытовые вопросы не решаются, так как общество, его основные группы не способны к осмыслению, коллективному желанию и требуемой для решения проблем самоорганизации. У этого «паралича» есть одно важное социально-психологическое следствие: новые упования на власть, желание переложить на нее и проблему, и ответственность (а потом, естественно, и вину) — желание «прислониться» к власти. А уж если власть к тому же что-то практически делает для людей, то при таком состоянии общественного сознания она обречена на поддержку масс. При этом она стимулируется (провоцируется) — благодаря актуализации недемократических привычек сознания — на абсолютное лидерство, всевластие, свертывание демократических процедур, даже их внешних примет. Впрочем, у нас пока и «сворачивать»-то почти нечего; поэтому точнее в данном случае было бы говорить об отказе власти от исторически необходимого строительства демократии. Другое следствие: актуализация «осадного» сознания и негативной ИД, поскольку идентификационная неопределенность -причина дискомфорта, внутреннего разлада и стресса.

«Вверху» — на уровне идеологической жизни ситуация не лучше. Там, где в уже отмеченных условиях было бы естественно ожидать серьезной идеологической работы: рефлексии, анализа, интерпретации-оценки и конструирования ИД (вместе, естественно, с системой ценностей и картиной мира). Как и активизации идеологических дискуссий, в том числе и по вопросу ИД. Ни власть, ни оппозиция, однако, серьезной идеологической работой не занимаются, полемизируя (и даже «грызясь») между собой по конъюнктурным и процедурным, в основном, вопросам и ограничиваясь демагогическими «общими местами». Тут, отчасти, виноваты иллюзии насчет идеологии. Но и общий интеллектуально-мировоззренческий уровень тоже. Так власть — сегодня, как никогда в постсоветский период, полновластная и (как по сути, так и по стилю) недемократическая — видимо, пребывает в иллюзорной уверенности, что идеология у нас уже есть. Путая ее при этом с текущей политикой, тактикой, лозунгами-заклинаниями и т. п. А может, самонадеянно полагает, что в условиях своего полновластия и высокого рейтинга идеология не нужна (что выдает ложное понимание последней как программы не для движения общества вперед, а для укрепления самой власти). Но ведь полновластие на деле означает и полноту ответственности, значит, обязанность предложить ответы на фундаментальные вопросы национально-общественной жизни, включая ИД (то есть идеологию). Оппозиция — примерно на том же уровне. Даже по традиции идеологизированные коммунисты — правда, в условиях искусственного приглушения-«придушения» идеологических дискуссий властью (изгнание оппозиции из общенациональных СМИ, отказ от дебатов) — в основном заняты прекраснодушной или хулящей риторикой, мелким покусыванием власти по частным вопросам. Что до либералов, то их, похоже, накат власти и ее успех у масс просто нокаутировал — как организационно-практически (тут, впрочем, они никогда не были сильны), так и интеллектуально-идеологически. Хотя вот уж кому надо бы всерьез заниматься разработкой целей, программ, систем ценностей! Самые умные из либералов занялись наукой — делают нужную, но все же слишком глубокую, слишком элитную (по своему адресату) и уходящую от идеологии работу. Другие умные немножко поигрались в вариант демагогически-поверхностной идеологии «либерального империализма» (в основе которой чисто конъюнктурная потребность перехватить политическую инициативу, не более того). Все это в целом говорит о серьезной культурно-исторической неадекватности политического «класса» сегодняшней России, дефиците как понимания, так и соразмерного реальности чувства ответственности (хотя невозможно отрицать ряда серьезных успехов сегодняшней власти в экономике и социальной сфере). Политико-идеологическая конъюнктура затмевает фундаментальные задачи разработки «большой» и по-настоящему современной идеологии и воспитания людей в ее духе.

Один из важнейших идеологических вопросов современности, имеющий прямое отношение к проблеме российской ИД: вопрос об отношении России и мира если и не «потерялся», то существует у нас весьма искривлено-превращенно. Среди лидеров современной России немало здравомыслящих людей, понимающих, что для нее путь «к себе» означает «в мир», и не иначе. В то же время весьма сильны реликты имперского сознания, болезненно-ущербно или агрессивно-державно понятой (переживаемой) самобытности. Реальные и мнимые недостатки и проблемы западного мира и его культуры питают изоляционистские иллюзии. Власть долго лечила свои и чужие великодержавные комплексы, и если экономические успехи России действительно прибавили ей веса на международной арене, то «комплексы» привели к сомнительным жестам и не улучшили международного положения России. Ушла или спрятана до лучших времен ключевая идеологическая идея, без которой не быть нормальным, полноправным и конструктивным отношениям нашей страны с развитыми странами Запада. Идея, что мир, западный мир прежде всего — это главный сегодня донор и партнер России во всех значимых для модернизации и улучшения жизни отношениях. И прежде всего — в аспекте технико-технологической, экономической, социальной, политической и бытовой культуры. Развитие России, в том числе и ее самобытности, самодостаточности и суверенности, то есть, философски говоря, ее «для себя бытия», вне обогащающего нас диалога с мировой (западной прежде всего) культурой, вне освоения ее достижений и осознанного, критического преодоления ее слабостей невозможно. Как и — в онтологическом плане — вне выработки органических форм вхождения в мировое сообщество, события и сотрудничества с «другими» во многих отношениях, но и сходными с нами в других отношениях (ведь живем-то в одну историческую эпоху, в общих, глобальных цивилизационных условиях и миросистемных отношениях) странами и группами стран.

И напоследок еще один парадокс ИД по-российски, связанный с описанной ситуацией идеологического дефицита. Следствие ли он «разброда и шатаний» в умах, растерянности в душах или их причина, автор сказать затрудняется. Парадокс в том, что в условиях модернизационной потребности и практики, с одной стороны, и эклектичности наличной ИД — с другой, должна была бы резко возрастать роль второй, целевой («чаемой») ИД как аттрактора «из будущего», следовательно, тяга к самому будущему и активизироваться процесс социокультурного конструирования ИД-цели. Но и тут мы встречаемся с проявлением общего культурно-идеологического кризиса в виде равнодушно-апатичного отношения к будущему вообще, конкретно — к новому общественному состоянию и новой ИД. Общество, в котором рухнули старые идеалы (а ИД-2 и есть ведь один из многих социальных идеалов) и настоящее без идеально, не торопится обзавестись новыми, не вдохновляется самой их возможностью, обнаруживает — вместе с отсутствием энтузиазма — также и катастрофическую нехватку романтизма, способности и готовности мечтать, приближаться в мечте к идеалу и «быть в нем». Впрочем, выражение «катастрофическая нехватка» вряд ли уместно. Оно бы подошло для описания и оценки ситуации, когда отсутствие идеалов осознается как патология, проблема, тревожный симптом и просто состояние духовной неудовлетворенности, голода по поводу идеального видения возможного будущего. У нас же все наоборот. Никакого беспокойства ни насчет ИД-2, ни насчет прорыва в будущее и его видения (идеал), ни по поводу отсутствия романтизма, то есть особого социального идеализма, не замечено. Победило «настоящее». Причем не в его крупноформатных проявлениях-выражениях, то есть сущностных отношениях. Победила повседневность, злоба дня, заботы о хлебе насущном, обобщенно говоря — ситуативная прагматическая «забота о себе». Победила филистерская проза жизни. В лучшем случае — прикрывающая и маскирующая ее мещанская необидермайеровская «поэзия», также эстетизирующая и идеализирующая настоящее. Сегодня это явление приукрашивания банальной повседневности, придания внешней респектабельности и блеска тому, что лишено подлинной, значительной экзистенциальной и духовной ценности, апологетически именуется словом «гламур».

Люди бьются за жизнь, зарабатывают на жизнь и ее масскультовские рыночные радости. В лучшем случае упиваются открывшимися потребительскими возможностями, богатством, роскошью, избыточностью их «настоящего». «Живи сейчас!» — с разными интонациями этот слоган взяли бы, по-видимому, все социальные группы.

Так в многоголосии ИД-1 выходит на первый план, звучит все громче и все более универсализируется в своем ИД- значении буржуазная составляющая — составляющая приятия, согласия с тем, что есть, что «дано» и что «продается». Такой бескрылый, прилепившийся к «земле» реализм. Живи настоящим и не думай о том, чего нет и чего нельзя знать. Когда будущее придет, тогда и поговорим о нем. Это исторически новая и, видимо, основная, ведущая составляющая современной российской ИД. Вроде бы устойчивая, прочно «стоящая на ногах», сообщающая своим носителям чувство стабильности и уверенности. Но только в микромасштабе — на сегодня, сейчас и ближайшую перспективу. А по большому счету -бескрылая и слепая. Стратегически уязвимая и опасная для своих субъектов. ИД мотылька-однодневки. Не впервые процитирую А. Швейцера: «Жизнь без мировоззрения представляет собой патологическое нарушение высшего чувства ориентирования»1. Это относится и к той его концептуальной ориентационно -побудительной стороне, как видение своего «заветного» будущего, пути к нему и к своей новой ИД. Отсутствие будущего и будущей ИД в сознании, особенно в сознании ответственной за стратегическую мироориентацию, самочувствие общества и управление социальными процессами элиты, замыкание в настоящем (особенно если в нем все больше черт «проклятого» прошлого) ничуть не лучше советско-идеологической мифологизации и фетишизации будущего. Это еще один повод для беспокойства и для творчества наделенных чувством ответственности перед своей нацией идеологов, художников, социальных конструкторов-проектантов. Найти путь в современный мир и «услышать будущего зов» — вот две составляющие большого, трудного, но, думается, исторически назревшего и вполне реального российского пути к себе.

1 Швейцер А. Благоговение перед жизнью. М.: Прогресс, 1992. С. 73.

В. В. Харитонов*

Эта запись была опубликована - Пятница, Август 23rd, 2013 - 11:27 дп в рубрике Раздел первый: Вы можете оставить комментарий к этой записи через RSS 2.0. Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментирование запрещено.