Концепт «геополитических революций» как основа периодизации истории России

Концепт «геополитических революций» как основа периодизации истории России

Как бы мы ни оценивали степень восстановления внешнеполитических позиций России за последние несколько лет, очевидно, что ее геополитическое положение до сих пор в основных моментах определяется последствиями распада СССР — события, которое привело к заметному сокращению присутствия нашей страны в ряде традиционных зон ее геостратегических интересов. Какой бы рискованной не казалась такая историческая параллель, но, с геополитической точки зрения, положение России с начала 1990-х гг. характеризовалось совершенно явным регрессом, не сводимым по своим последствиям только к утрате значительных и экономически ценных территорий на западе и юге. Коллапс Советского Союза имел своим следствием качественный сдвиг в геополитическом позиционировании страны — фактически, возврат к допетровской конфигурации геополитической силы, которая была характерна для России на рубеже XVII-XVIII вв. По некоторым существенным параметрам — если учитывать реальные пределы «эффективной» национальной территории (то есть той части суверенного политического пространства страны, которая бесспорно находится вне каких-либо внешних притязаний и вне действия факторов геополитического риска) — геополитических регресс оказался еще более глубоким: он в некоторых структурных компонентах воссоздавал ситуацию XV — первой половины XVI вв., когда базисная конфигурация русской геополитической силы образовывала нечто вроде широтной «оборонительной дуги», выходящей из междуречья Оки и Верхней Волги на Русский Север и оттуда, огибая Вятку, спускавшейся через Великую Пермь на «строгановский» Урал и в земли Югры.

* Константин Иванович Зубков — канд. истор. наук, доцент, завкафедрой регноноведення Гуманитарного университета (г Екатеринбург).

©К. И. Зубков, 2008

Роль этой территории в создании и сохранении русской государственности уникальна: она на протяжении нескольких веков служила своеобразным стратегическим тылом и резервом национально-государственного восстановления Московской Руси, о чем определенно свидетельствовала география регулярно осуществлявшихся эвакуационных «отходов» русских сил в периоды наиболее крупных — достигавших Москвы — татарских набегов юнца XIV-XVI вв. В 13 82 г., во время нашествия Тохтамыша на Москву, Дмитрий Донской спасается бегством в Переяславль, а затем Кострому; в 1408 г. этим же маршрутом вынужден был уходить от отрядов хана Едигея великий князь Василий Дмитриевич и его семья1. А в 1480 г., при подходе золотоордынсюго хана Ахмата к Угре, ситуация столетней давности оказалась близка к повторению: сам еще склоняясь к тому, чтобы остаться в осаде в Москве, Иван III заблаговременно отсылает свою жену, «римлянку» Софью, вместе с казной в Белоозеро, «давши наказ ехать далее к морю и океану, если хан перейдет Оку и Москва будет взята». По-видимому, с этого времени, как о том свидетельствует духовная Ивана III, часть великокняжеской казны стала храниться «на Белоозере и на Вологде»2. Весной 1571 г., при опустошительном набеге крымского хана Девлет-Гирея на Москву, Иван Грозный спасался бегством в Александровскую слободу, а оттуда в Ростов. По сообщению «Вологодского Летописца», когда Москва была сожжена, Иван Грозный «был тогда на Вологде и помышляше в Поморския страны, и того ради строены лодьи и другая суды многая к путному шествию»3. О геостратегической (и, конечно, материально-эконо-мической) ценности вышеописанных территорий можно судить также по начатому Иваном Грозным на рубеже 1564-1565 гг. размежеванию русских земель на «опричнину» и «земщину». По своему значению опричнина была не только крупномасштабной социальной реконструкцией руссюго общества, но и осуществлявшейся варварскими методами территориальной (а во многом и геополитической) реорганизацией государства — по существу, упорядочением его геостратегического «центра». С. Ф. Платонов в свое время уделил значительное внимание именно территориальному аспекту этой политики Ивана Грозного. Он, в частности, отмечал:

1              См. подробное описание этих эпизодов в: Соловьев С. М. Сочинения. М. 1988. Кн. П: История России с древнейших времен. Т. 3-4. С. 279,361-362.

2              Соловьев С. М. Сочинения. М„ 1989. Кн. III. Т. 5-6. С. 75,143.

3              Полное собрание русских летописей. Л., 1982. Т. 37: Устюжские и вологодские летописи XVI-XVIII вв. С. 195.

 «Царь последовательно включал в опричнину, одну за другой, внутренние области государства (здесь и далее курсив мой. -К. 3.), производил в них пересмотр землевладения и учет землевладельцев, удалял на окраины или попросту истреблял людей, ему неугодных, и взамен их поселял людей надежных». И далее: «С развитием дела опричнина получила огромные размеры. Она охватила добрую половину государства, все его центральные и северные области, и оставила в старом порядке управления, «в земском», только окраинные (главным образом, на юге и западе. — К. 3.) уезды»4. Не следует в этом контексте забывать и о той важной роли в восстановлении русской государственности, которую верхневолжские города (Ярославль, Кострома, НижнийНовшрод) и Русский Север сыграли в период Смуты начата XVII в.5

Уже из этих наблюдений можно заключить, что, в отличие от историко-географического подхода, который «конкретизирует наши представления о пространственной стороне исторического процесса. .. изучает географию исторического прошлого человечества»6, геополитика оперирует не просто категориями пространственно-географического развития общества, но представлениями о структурных свойствах и измерениях историко-географического пространства.

4ПлатоновС. Ф. Иван Грозный. Пг, 1923. С. 122-123.

5              Подробнее об этом см.: Зубков К. II. Геополитический и цивилизационный прафеномен России // Региональная структура России в геополитической и цивилизационной динамике: Доклады. Екатеринбург, 1995. С. 37-38.

6              Муравьев А. В., Самаркин В. В. Историческая география эпохи феодализма (Западная Европа и Россия в V-XVII вв.). М., 1973. С. 3.

Это, в частности, означает, что географические элементы, характеризующие и состав исторически формирующейся государственной территории, и ее положение в мировой (и/или региональной) системе государств могут быть, с позиций геополитики, далеко не равноценными. Одни из них могут иметь определенное экономическое значение, но при этом не играть сколько-нибудь важной роли в решении императивной задачи существования любого государства — его стабилизации и выживании во враждебном окружении, поддержании его безопасности; другие же, напротив, в процессе своеобразного исторического «отбора» выявляют свою стратегическую роль в качестве опорных элементов всей социальной, экономической и политической конструкции государства, определяя тем самым в решающих моментах структуры исторического действия. Такие критически важные для существования государства географические элементы его территории принято обозначать как геополитический паттерн. Важно в этой связи вспомнить, что один из «отцов» геополитики, английский географ X. Дж. Маккиндер, по прошествии многих лет осмысливая предложенный им метод анализа пространственного развития государств, выявлял структурирующие свойства географической среды подчеркнуто исторически, устанавливая «корреляцию между наиболее крупными географическими и наиболее крупными историческими обобщениями»7, то есть соотнося географическую структурность со структурами (то есть устойчиво повторяющимися, инвариантными способами и направлениями) исторического действия. В этом смысле, возникшая на рубеже XIX-XX вв. геополитика с самого начала заявила о себе как дисциплина, прежде всего, историческая, а представленное творчеством Маккиндера классическое направление геополитической мысли справедливо характеризуется сегодня в научной литературе как «геоистория»8. П. Дж. Тэйлор отнес к досадным недоразумениям тот факт, что историчная в своей основе теория Маккиндера была интерпретирована позднейшей геополитикой как ориентация на выявление в жизнедеятельности социума неких «неизменных географических факторов»9.

Историчность геополитики проявляется, прежде всего, в признании изменяющегося значения и ценности географического пространства. Такого рода изменения происходят под влиянием широкого спектра факторов — прежде всего, смены господствующих способов экономической деятельности, технического прогресса в средствах транспорта и связи, назревающих тенденций в социальной и политической организации общества и т. п. Иначе говоря, определенный тип геополитической структуры и его стратегическая ценность всегда связаны с условиями той или иной эпохи. При этом следует отчетливо различать изменения, которые медленно накапливаются в геополитическом базисе государства вместе с последовательным процессом расширения осваиваемого его населением пространства (это, собственно, и может быть предметом исторической географии), и крупные изменения прерывной, дискретной природы, которые связаны с качественными сдвигами, преобразующими — вместе с геополитической структурой государства — все основные структуры и «коды» исторического действия.

7              Маккиндер X. Дж. Круглый мир и достижение мира // Уральский исторический вестник. Екатеринбург, 1994. № 1. С. 153.

8              См.: Тихонравов Ю. В. Геополитика. М., 1998. С. 112. Питер Дж. Тэйлор полагает, что историзм, присущий теории X. Дж. Маккиндера, лучше всего может быть соотнесен с известной броделевсюй концепцией «большой длительности» (longue dume). См.: Political Geography in the Twentieth Century. N.Y., 1993. P. 33.

9              Political Geography in the Twentieth Century. P. 33.

Очевидно, например, что расширение Русского государства в конце XV — первой половине XVII в. преимущественно на северо-восток — по линии наименьшего сопротивления (то есть на те пустынные, слабо заселенные территории, принадлежность которых не могла быть оспорена другими державами)1", в целом следовало наметившейся уже с XII в. тенденции перемещения основной области хозяйствования (еще сугубо натурального типа) с приднепровского юга в лесные районы Верхней Волги. По мнению В. О. Ключевского, это перемещение хозяйственного центра ослабляло значение внешней торговли для жизнедеятельности русских земель и предопределило, в конечном итоге, формирование преимущественно самодовлеющего, «континентального» типа их развития11. Однако это историческое движение означало нечто большее — а именно, кардинальное преобразование исходного геополитического паттерна Древнерусского государства (с центрами в Киеве и Новгороде), сформировавшегося на транзитном днепровско-волховском речном пути «из варяг в греки» путем стягивания ресурсов экономического обмена с обширной восточноевропейской периферии. «Евразийцы» были, безусловно, правы в принципиальном разведении геополитических структур, детерминировавших развитие периферийно-«европейской» quasi-федеративной империи — Киевской Руси — и «евразийского» самодержавного царства — Московской Руси (прототипические черты которого, заметим, были проявлены уже в политике владимиро-суздальских князей, то есть еще в домонгольский период).

10           История Европы. М„ 1993. Т. 3: Ог средневековья к Новому времени. С. 118-119.

11           Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. М., 1987. Т. 1: Курс русской истории. Ч. 1. С. 310.

Этот геополитический сдвиг открывал совершенно новые перспективы для выживания и укрепления русской государственности. Ситуация геополитического «ухода» (так называемой «секлюзии», по Маккиндеру), в которой Московская Русь смогла превратиться в устойчивое «ядро» будущей евразийской державы, подчеркивает определяющее значение окраинных, прежде всего, северо-восточных, векторов экспансии в этом процессе. Р. Коллинз усматривает в этом проявление одного из универсальных законов геополитической динамики, который для XV-XVII вв. можно интерпретировать таким образом, что в этой решающей с всемирно-исторической точки зрения фазе складывания национальных государств те из них, которые находились на международных «перекрестках», в зоне пересечения и конфликта разнонаправленных геополитических интересов, имели тенденцию к распаду и дестабилизации (Польша, «Священная Римская империя»), П, напротив, со всей силой в этот период выявляется преимущество окраинной позиции. Окраинные территории не только становятся центрами «кристаллизации» устойчивых государственных образований, но и, образуя за их «фасадом», обращенным в сторону Европы, своего рода «тыловую стену» и неисчерпаемый до времени ресурсный резервуар, создают возможность сосредоточивать превосходящие силы на ограниченном количестве географических направлений, способствуя дальнейшей территориальной экспансии и расширению геополитического базиса государства12. Судьба Польши и Германии в XVII-XVIII вв. еще раньше, как показал в свое время С. М. Соловьев, была предвосхищена Украиной — Юго-Западной Русью, которая, являясь первоначально «главною сценою древней нашей истории», в силу своей пограничности с южнорусским степным коридором, постоянно испытывала давление наступавших с востока орд степняков, уничтожавших здесь зачатки прочной государственности. Это обрекало Украину на долгие века, до вхождения в состав Русского государства, оставаться не более чем «страною казаков»13, испытывавшей непрестанные политические метания между Польшей, Швецией, Османской империей и Москвой.

12           Коллинз Р. Предсказание в макросоциологии: случай советского коллапса//Время мира. Новосибирск, 2000. Вып. 1. С. 238.

13           Соловьев С. М. Сочинения. М„ 1988. Кн. 1: История России с древнейших времен. Т. 1-2. С. 66.

Невозможно хронологически точно указать временной рубеж, когда геостратегические преимущества Киевской Руси, расположенной в центре благодатной земледельческой области, на оживленной торговой трассе, соединявшей Балтику с Черным морем, превратились под давлением номадическош натиска в свою противоположность. Б. Самнер полагает, что необратимый геополитический упадок Киевской земли в целом совпадал по времени с начавшимся отливом хозяйственной активности населения в северо-восточные области и охватывал собой весь XII в.: после 1125 г. торговый путь по Днепру стал уже чрезвычайно опасным; еще раньше к числу неблагоприятных факторов добавились последствия первого крестового похода 1095-1099 гг., которые заметно отвлекли коммерческие интересы Византии от Северного Причерноморья. Жестокий разгром Киева Андреем Боголюбским в 1169 г., по мнению Самнера, символизировал падение интереса русских князей к приднепровским землям14. Как бы то ни было, упадок Юго-Западной Руси наглядно показал изживание и кризис той геополитической структуры, на которой когда-то базировался ее расцвет.

Механизмы глубинной трансформации геополитических структур в процессе пространственного развития государства в известном отношении можно уподобить механизмам социальных революций. Точно так же, как развитие экономической жизни, достигая «критической массы» исторических накоплений, в конце концов, «взрывает» старую оболочку социальных и политических отношений, так и сумма подспудно накапливающихся в обществе экономических, социальных и политических изменений создает толчок для перехода от одной — уже не соответствующей новым условия — геополитической структуры к другой, которая открывает простор новым тенденциям экономического и социально-политического развития. В этом смысле можно говорить о своеобразных «геополитических революциях», которые драматичным образом, в результате ряда определяющих изменений в геополитическом ансамбле государственной территории, формируют новые структуры исторического действия. При этом последующее развитие государства не исключает известного возвращения — на новом витке развития — к геоструктурным прототипам, сформированным в предшествующие периоды истории, то есть в снятом виде включает их в «программу» дальнейшего геополитического развития.

14 Sumner В. К Survey of Russian History. L.. 1966. P. 27.

Так, все следовавшие с XVI в. «геополитические революции» в России так или иначе включали попытки восстановления прафе-номенальной геополитической структуры Киевской Руси, которая стабилизировалась «внешними» геополитическими контрфорсами -выходами на Балтику и в Черное море, — хотя этим, естественно, не ограничивались. По С. М. Соловьеву, к этому предрасполагало стабилизировавшееся в результате «ухода» геополитическое позиционирование северо-русскош центра как своеобразной «страны источников», то есть страны, замыкающей на своей территории истоки крупнейших рек Восточно-Европейской равнины — Днепра, Волги, Дона, Западной Двины15.

Первая (и не во всем удавшаяся) масштабная «геополитическая революция», знаменовавшая выход Московской Руси из состояния «секлюзии», может быть отнесена к царствованию Ивана IV (1533-1584 гг.): начиналась она с попыток разворота сдвинутой на северо-восток широтной «оборонительной дуги» в меридиональном направлении (по течению Волги), а завершалась ее эшелонированием через создание глубокого и эффективного контролируемого восточного тыла, обретенного в результате завоевания Сибири. На фоне неудачной (но весьма показательной) попытки широкого прорыва на Балтийское побережье (Ливонская война 1558-1583 гг.) наиболее существенным достижением этой геостратегии стало завоевание течения Волги с решающим сломом исключительно опасной и изолирующей Россию с юго — юго-востока османско-та-тарской геополитической «магистрали» (покорение Казани в 1552 г. и Астрахани в 1556-м, присоединение западной и центральной Башкирии в 1553-1558 гг., дезинтеграция Ногайской орды) и стабилизацией южной геополитической «опоры» через установление стратегического — нацеленного против османской Турции — взаимодействия с Персией через Каспий. На северном геополитическом фланге оттеснение России с Балтики было отчасти компенсировано возрастанием торговой активности на Северной Двине и побережье Белого моря (установление прямых морских сношений с Англией в 1550-х гг., основание Архангельска в 1584 г.). Присоединение Сибири в 1590-х гг. в целом обеспечивало этой меридиональной геополитической конфигурации внушительный «запас прочности» с востока, существенно к тому же — посредством сибирской пушнины — укрепив позиции России в европейской торговле и сформировав тем самым долговременный вектор ее тяготения к Европе. Результатом «геополитической революции», совершенной в правление Ивана Грозного, стало, таким образом, закрепление стабилизирующих геополитических опор Русского государства на Белом и Каспийском морях.

15 Соловьев С. М. Указ. соч. С. 66-67.

Внешняя политика Петра I в существенных чертах унаследовала эту геополитическую «программу». На этот раз прочное утверждение России на берегах Балтики в результате победоносно завершенной Северной войны (1700-1721 гг.) сопровождалось неудачей в создании «выдвинутого» на запад южного опорного рубежа (печально завершившийся Прутский поход 1711 г.). Однако эта незавершенность геополитического проекта была компенсирована через активное противодействие османской Турции на восточном Кавказе (взятие Дербента и Баку) и закрепление на южном побережье Каспия — в провинциях Северного Ирана (Персидский поход 1722-1723 гг.). Наиболее значительными шагами в формировании внутреннего эшелонированного тыла этой геополитической конфигурации стало на востоке формирование Уральского горнопромышленного района и первые глубокие разведки в Среднюю Азию. С этого времени — эпохи раннего русского меркантилизма -обнаруживается в целом более прочная системная зависимость между геополитическими успехами России на западе и ее расширением на востоке. Это достаточно хорошо объясняет, почему развитие Петербургского морского порта с 1718 г. как главного «окна» внешней торговли России напрямую зависело от прямого выхода на балтийское направление таких в высшей степени экспортабельных товарных ресурсов, как уральское железо. Можно обоснованно утверждать, что если война за Балтику предопределила возникновение горнозаводского Урала, то его последующее развитие в свою очередь начинало подкреплять геополитическую роль Петербурга. Заметим, что дальнейшие масштабные «геополитические революции» в России (начиная с поражения в Крымской войне 1853-1855 гг.) во все большей степени начинали зависеть от состояния ее восточных тыловых районов.

Следующая «революция», существенно изменившая геополитические параметры развития Российского государства (в частности, повлекшая быстрое заселение и освоение Юга России) и завершившая, так сказать, «восстановление» его исходной прафеноменальной структуры, связана с успехами русского оружия в правление Екатерины II, когда в результате победоносных русско-турецких войн 1768-1774 и 1787-1791 гг. Россия прочно закрепилась на северном побережье Черного моря и в устье Дуная. На этапе этой «геополитической революции» обнаруживается теснейшая связь между утверждением России на берегах Черного моря и усилением ее геополитического присутствия в Европе. Так, приобретение Россией земель восточной Белоруссии (Полоцк, Витебск, Могилев) в результате первого раздела Польши (1772 г.) явилось своего рода компенсацией за отказ Екатерины II присоединить Дунайские княжества, занятые русскими войсками16.

Предложенная модель «геополитической революции» могла бы, на наш взгляд, послужить основой для выдвижения принципиально новой (отличной от прежней, основанной, в сущности, на формационном подходе) концепции периодизации российской истории, поскольку последствия изменений геополитической структуры государства не только задают новые векторы его внешнеполитических устремлений, но и охватывают широкий спектр изменений в «кодах» внутреннего экономического и социально-политического развития (включая изменение менталитета нации).

16 См.: Пушкарев С. Г. Обзор русской истории. М„ 1991. С. 277.

Ю. В. Котомцева*

Поиски идеала государственного устройства русскими мыслителями XVIII века

Обращение к истории учит правильному осмыслению не только прошлого и настоящего, но и будущего, учит тому, как делать выбор, какими средствами достигать поставленных целей. Поиск принципов и идеалов построения государства актуален для современной России. Острая реакция общественного мнения на международную обстановку и внутренние события, на войны, репрессии, заговоры, перевороты всегда способствовала работе общественной мысли в поисках путей создания справедливого общества, мира без войн и насилия. В России XVIII век начался энергичными и смелыми реформами Петра I, продолжился «дворцовыми переворотами», а закончился «просвещенным правлением» Екатерины II. Важными вопросами, волновавшими передовые умы того времени, были поиски лучших форм государственного устройства. Дефиниция понятия «государственное устройство» в современной отечественной теории права различными авторами дается примерно одинаково (административно-территориальная организация государственного аппарата, соотношение территориальных частей государства и их органов с государством в целом1). В XVIII столетии в данное понятие вкладывали представления о принципах устройства государственной власти, издаваемых монархом законах, вопросы о происхождении и исторической роли самодержавия, а также размышления о необходимых качествах, которыми должен обладать правитель.

Исходя из эволюции взглядов на идеальное устройство государственной власти России, XVIII век можно условно разделить на два периода. Первая половина века характеризуется защитой незыблемых основ самодержавия, надеждой на благодетельные реформы по инициативе просвещенного монарха. Начиная со времени М. В. Ломоносова, возникает идея необходимости изменения существующего устройства государственной власти. Рассмотрим подробнее каждый из этапов.

* Юлия Владимировна Котомцева — аспирант РГППУ (г. Екатеринбург).

1 Пванников II. А. В поисках идеала государственного устройства России (из истории политико-правовой мысли второй половины XIX века). Ростов н/Д„ 1995. С. 8.

©Ю. В. Котомцева, 2008

Мыслители первой половины XVIII века сходились в том, что процветание страны, ее экономики и культуры, безопасность личности и общества зависят всецело от «разумного правления» монарха. Согласно Ф. Прокоповичу, монарх, воплощающий собой принцип «монократии» (в отличие от древнегреческой демократии), в такой стране, как Россия, должен выражать «истинную власть», самодержавие, противостоять стихии народных сил и «многокра-тии», особенно родовой (боярской) «аристократической знати» и «бунтующей черни»2. Феофан Прокопович (1652-1726), определивший идеологию целой эпохи, сформулировал основные положения общественно-политической и политико-правовой мысли своего времени3. Доказывая, что абсолютная монархия является идеальным государственным устройством, Ф. Прокопович прибегает к понятию «воля Божья», подчеркивая, что польза отечества, потребности народа и власть просвещенного царя воле Божьей не противоречат. В «Слове о власти и чести царской» его ориентация насамодержавность российского правления выражена четко и емко: царь — владыка, повелитель, всему судья и высший авторитет.

Подобные же идеи мы находим у Антиоха Дмитриевича Кантемира (1708-1744). Монарх, по его мнению, должен непременно быть просвещенным и править с помощью «жесткой руки правды» и закона. Благо государства напрямую зависит от «разумного правления» монарха. Кантемир подчеркивал значение просвещения: Россия достигнет блистательного будущего, если она будет развиваться в русле европейского Просвещения и уделять больше внимания наукам, промышленности, ремеслам.

"-Шкуринов П. С. Философия России XVIII века. М„ 1992. С. 87.

3 История государства Российского: Жизнеописания. XVIII в. / Рос. нац. библ. М„ 1996. С. 113.

Василий Никитич Татищев (1688-1750) искал обоснование теории прочной и неограниченной власти «просвещенного монарха». Попытка русского историка обосновать монархический идеал государственного устройства в качестве наиболее приемлемого и эффективного для России основана на обращении к географическому фактору помимо которого также рекомендовалось учитывать численность и степень просвещенности населения4.

Таким образом, идеал государственного устройства в первой половине XVIII в. мыслился как самодержавное правление просвещенного монарха, в руках которого находятся как все заботы о благе государства, так и власть в принятии решений во всех сферах жизни общества.

Вторая половина XVIII столетия ознаменовалась новыми идеями относительно идеального устройства российского государства. По нашему мнению, здесь выделяются два основных направления мысли: признание возможности улучшить существующий государственный строй и осознание необходимости изменения государственного устройства. Достичь улучшения существующего строя мыслилось через ограничение власти монарха. В этом направлении можно условно выделить два течения: идея равенства всех граждан (в том числе и монарха) перед законом и идея совершенствования государственного устройства через просвещение и привнесение новых моральных принципов.

Идея равенства всех граждан перед законом как основа для создания идеального порядка прослеживается у многих авторов, в частности, у Г. Сковороды, С. Десницкого, И. Третьякова, Д. Фонвизина. Доказывалась необходимость строгого ограничения деятельности монарха законом: «…государь — прежде всего, гражданин, первый служитель государству», закон для него имеет повышенную цену — юридическую и моральную5. Теоретическое обоснование этой идеи дал один авторитетнейших правоведов того времени Семен Ефимович Десницкий (1740-1789). В трактате «Представление о учреждении законодательной, судебной и исполнительной власти в Российской империи» он подробно аргументировал необходимость ограничения власти монарха парламентом6.

4              История политических и правовых учений XVII-XVIII вв. М. ,1989. С. 310.

5              Фонвизин Д. Избранное. М„ 1947. С. 187.

6              Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII в. М„ 1952. Т. 2. С. 295.

Идея улучшения существующего строя посредствам просвещения и привнесения в него новых моральных принципов представлена в трудах М. В. Ломоносова, Н. И. Новикова, М. М. Щербатова. По мнению М. В. Ломоносова, просвещенный монарх как истинный патриот должен быть полон забот о «благополучии, славе и цветущем состоянии государства», «приращении общей пользы», ведущей к богатству и просвещению7. Н. И. Новиков идеальным государственным устройством называл то, где социальное зло устранено путем просвещения и нравственно-патриотического воспитания.

В трудах Я. П. Козельского, А. Н. Радищева прослеживается другое направление поисков идеального устройства государства -идея изменения существующего государственного строя. Я. П. Козельский, приходя к выводу, что лучшей формой правления является республика, обосновывает это тем, что «в республиканском правлении общая польза есть основание всех добродетелей и законодательств». Он мечтал о разумном идеально организованном обществе тружеников, где нет угнетенных, нет нищеты. А. Н. Радищев резко критиковал самодержавие, угнетение народа, открыто выступал за радикальные преобразования, однако в его произведениях встречаются мысли о возможности повлиять на царя доводами разума, истины, справедливости8.

XVIII век привнес много новшеств в жизнь Российского государства. Новая обстановка выдвигала перед русским обществом новые задачи, создавала почву для широкого обсуждения вопроса о лучших формах государственного правления. Поиски идеального государственного устройства были одним из главных направлений в духовных исканиях передовых умов того времени. Идея совершенствования политического строя трансформировалась на протяжении XVIII в.: от обоснования незыблемости самодержавия до осознания необходимости внесения изменений в существующий порядок, от разработки строгого законодательства до отказа от монархических форм правления.

7 ЛомоносовМ. В. Полное собрание сочинений. М„ 1952. Т. 2. С. 361-362.

8Дербов Л. А. Исторические взгляды русских просветителей второй половины XVIII в. Саратов, 1987. С. 155.

В. Н. Земцов*

Эта запись была опубликована - Четверг, Август 22nd, 2013 - 12:59 пп в рубрике Раздел второй: Вы можете оставить комментарий к этой записи через RSS 2.0. Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментирование запрещено.